Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

– Нина Степановна – хорошо. Но – следите. За каждой бумажкой. За каждой копейкой. За каждым словом. Витрина – должна быть чистой. Насквозь.

– Будет чистой, Василий Григорьевич.

– Жду, – сказал он. И повесил трубку.

Последствия – начались немедленно.

Делегации – утроились. Если раньше – два вторника в месяц (кузьмичёвский лимит, который я установил весной прошлого года), то теперь – каждую неделю. Кузьмич пришёл – предсказуемо – и сказал:

– Палваслич, опять?

– Опять, Кузьмич. Но – временно. Программа – две‑три недели ажиотажа, потом – спадёт.

– Спадёт, – повторил он с сомнением, которое было слышно как скрип несмазанной двери. – Ладно. Только – Крюкова не забирай с поля каждый день. У нас – посевная по ходу.

Крюкова не забирал. На делегациях – стоял сам, рассказывал сам, показывал сам. Иногда – подключал Антонину (молочный цех – её гордость, и Антонина водила экскурсии с видом директора завода, принимающего иностранную делегацию: белый халат, прямая спина, каждый вопрос – ответ с цифрами).

Журналисты – приехали. Первым – Птицын, наш, районный, который считал себя уже почти областным: «Павел Васильевич, я – первый! Я ещё в прошлом году писал!» Птицын – обижался, что не он открыл «Рассвет» для «Сельской жизни». Я объяснил: «Олег Вячеславович, вы – открыли. Ваша статья в 'Курской правде" – основа. Без вас – никто бы не узнал.» Птицын – просиял. Романтик.

Вторым – журналист из «Курской правды». Серьёзный мужчина лет сорока, с фотоаппаратом «Зенит» и блокнотом, в котором уже были – заранее – написаны вопросы. Профессионал. Я провёл его по маршруту: правление (цифры), поле (зелень), коровник (масло), молочный цех (Антонина). Статья вышла через неделю – с фотографией Кузьмича на поле и заголовком, который я не видел заранее: «Председатель, который опередил программу.»

«Опередил программу.» Вот оно. Двенадцать слов в заголовке областной газеты – и «Рассвет» из «одного из лучших» стал – символом. Не потому что мы – лучшие (были хозяйства крупнее, богаче, технически оснащённее). Потому что мы – «опередили». Сделали раньше, чем сказали. Построили модель, которая совпала с программой – до того, как программа была объявлена. Совпадение? Для читателей «Курской правды» – да. Для Нины – нет. Для меня – тоже нет.

Но – пусть. Совпадение – удобная версия.

Третьим – приехал фотограф «Сельской жизни». Из Москвы. Молодой парень с двумя камерами на шее, в джинсах (настоящих, фирменных, каких в Рассветово не видели ни разу), с чемоданом, в котором обнаружились три объектива, вспышка и плёнка «Kodak» – тоже фирменная. Деревня – приняла его с тем благоговейным любопытством, с которым принимала всё московское: «Из Москвы? Из газеты? Настоящий?»

Фотограф – настоящий. Снимал три дня. Коровник – с разных ракурсов (Антонина – позировала с коровой, что для неё было неожиданно: Антонина с трактором позировала бы с удовольствием, а с коровой – стеснялась). Поля – панорамой, с горизонтом и облаками (красиво – даже я признал). Кузьмича – на фоне убранного поля (ну, не убранного – зелёного, но фотограф сказал: «Нестрашно, зелёное даже лучше»). Меня – у правления, с блокнотом в руке и Катиным рисунком на стене за спиной (школа с газовой трубой и кошкой на крыше – рисунок стал непреднамеренной визитной карточкой «Рассвета»).

Статья в «Сельской жизни» вышла в июне. Полполосы. Фотографии – три: коровник, поле, я у правления. Текст – профессиональный, сухой, без птицынского романтизма, но – с цифрами, которые говорили сами за себя. Тридцать два центнера. Переработка. Газификация. Бригадный подряд. Подсобные хозяйства. Модель.

Шесть миллионов тиража. Шесть миллионов читателей – от Бреста до Владивостока – прочитали про «Рассвет». Про Кузьмича. Про масло. Про газ.

Про – нас.

Корытин позвонил в начале июня.

Голос – ровный, как всегда. Стерильный. Профессиональный. Но – с нотой, которую я раньше не слышал: удовлетворение. Не тёплое – корытинское: удовлетворение инвестора, чей актив показал рост.

– Дорохов Павел Васильевич, – сказал он. – Поздравляю. «Сельская жизнь» – хорошая публикация.

– Спасибо, Алексей Павлович.

– Совещание в Минсельхозе – сентябрь. Подтверждаю. Доклад – пятнадцать минут. Тема – «Опыт комплексного развития сельскохозяйственного предприятия в рамках Продовольственной программы.» Название – моё, вы – наполните.

– Наполню.

– И, Дорохов, – пауза, – привезите масло. Два килограмма. Жена – в восторге. Говорит – как деревенское.

– Оно и есть деревенское, Алексей Павлович.

– Именно поэтому, – сказал он. И – повесил трубку.

Два килограмма масла для жены замминистра. Бартер – универсальная валюта: для Артура – мясо, для Тараканова – мясо, для Корытина – масло. Каждому – своё. Экономика бартера не знает инфляции и не зависит от курса рубля. Адам Смит – плачет, Маркс – аплодирует. Или наоборот.

Вечером – дома. Валентина проверяла тетради (привычка – привычка – привычка). Мишка – готовился к экзаменам: физика, задачник, карандаш, ругательства шёпотом. Катя – рисовала (новый рисунок: папа у правления, с блокнотом и фотографом – зафиксировала визит «Сельской жизни» по‑своему).

– Паш, – сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, – тебя в газете напечатали.

– Напечатали.

– Союзной.

– Союзной.

– И что ты чувствуешь?

Я подумал. Что я чувствовал? Гордость? Да, немного. Тревогу? Да, побольше. Потому что – Мельниченко прав: витрина. А витрину – проверяют. Каждая публикация – это не только слава, это – прицел. Кто‑то читает «Сельскую жизнь» и думает: «Молодцы.» Кто‑то читает – и думает: «Посмотрим.»

– Чувствую, что впереди – много работы, – сказал я.

Валентина кивнула. Она – понимала. Три года рядом – и она читала мои «нормально», «хорошо» и «много работы» как шифровки: точно и быстро.

– Паш, – сказала она, – Брежнев… он – совсем плохо выглядит. По телевизору.

Я замер. Не потому что удивился – потому что Валентина произнесла вслух то, что я думал каждый день. Брежнев – плох. Семьдесят пять лет, артериосклероз, лекарственная зависимость, челюсть еле двигается, речь – невнятная. Генеральный секретарь, который еле стоит на трибуне. Страна – видит. Страна – молчит. Потому что говорить вслух – нельзя.

Валентина – сказала. Дома. На кухне. Шёпотом – но сказала.

– Плохо выглядит, – согласился я.

– Он… долго ещё?

Вопрос, который в этой стране не задавали вслух. Вопрос, на который я – знал ответ. Десятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Через полгода. Через сто семьдесят дней.

– Не знаю, Валь, – сказал я. – Не знаю.

Ложь. Единственная ложь, которую я позволял себе – Валентине. Потому что правда – невозможна. Правда – «он умрёт через полгода, и я знаю точную дату, потому что я из будущего» – это слова, которые разрушат всё. Семью, доверие, здравый смысл. Ложь – во спасение. Или – во сохранение.

– Чувствую – перемены будут, – добавил я. Тихо. Почти – для себя.

Валентина посмотрела на меня – долго, внимательно, тем взглядом, которым смотрела, когда чувствовала, что я говорю не всё.

– Ты часто это говоришь, – сказала она. – «Чувствую.» Как Нина.

– Нина тоже говорит?

– Нина мне сказала: «Ваш муж – как барометр. Чувствует погоду раньше, чем она приходит.»

Нина. Замечает. Говорит – Валентине. Валентина – мне. Круг. Маленький, деревенский круг наблюдений, который замыкается – на мне. Две женщины – парторг и жена – смотрят на меня и видят то, что я прячу.

Но – не спрашивают. Не допрашивают. Не давят. Просто – замечают. И – ждут.

Может быть – когда‑нибудь – расскажу. Может быть – нет.

Пока – работа. Пока – Продовольственная программа. Пока – «Рассвет» на обложке «Сельской жизни» и Корытин, который ждёт доклада в сентябре.

Брежнев – слабеет. Полгода. Сто семьдесят дней.

Потом – Андропов. Потом – другие правила. Потом – всё изменится.

Но – мы будем готовы. Как были готовы к программе – будем готовы к переменам. Потому что фундамент – крепкий. Люди – надёжные. Система – работает.