Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— Но разве при наследственной немочи не бывает припадков? — вежливо уточнил я. — Конвульсий? Помрачения рассудка? А здесь — только угасание.

Беверлей нахмурился. Мой вопрос был точным.

— Бывает по-разному, — неопределенно ответил он.

— А тремор? — не унимался я. — Он слишком монотонен для нервной дрожи. И еще… он говорил о странном привкусе воды. А еще он играл оловянными солдатиками, даже лил новые. Сам. Вас это не наводит ни на какие мысли?

Беверлей начал терять терпение.

— Мастер, я ценю ваш острый ум, но… Какая связь между оловянными солдатиками и болезнью, которая передается из поколения в поколение?

— А вы загляните ему в рот, доктор, — сказал я тихо. — Посмотрите на десны.

Беверлей, раздраженно вздохнул. Он посмотрел на меня с какой-то укоризной. Но все же, поддавшись моему напору, снова наклонился к мальчику.

— Ну-ка, открой ротик, голубчик.

Он достал из кармана лупу. Наступила тишина. Я видел, как он всматривается, как меняется выражение его лица. Раздражение уступило место изумлению.

— Что это… — пробормотал он. — Синеватая кайма… Никогда не видел подобного.

Он выпрямился и уставился на меня. Он ждал что я все расскажу. Ведь не зря же я все расспрашиваю.

— Это, — сказал я, нанося решающий удар, — то, что в старых медицинских трактатах именуют «свинцовой каймой». Признак долгого отравления свинцом. Яд накапливается в организме. И дает именно ту картину, что мы видим. И, судя по всему вода в доме тоже по свинцовым трубам идет.

Беверлей молчал. Он был раздавлен. Он, светило медицины, чуть не совершил фатальную ошибку, пойдя по пути привычных диагнозов. А я, ювелир, дилетант, указал ему на то, что было у него под носом. Кажется, я снова выдаю себя перед ним. Нужно все же его переманить в свю ювелирную империю. Вот только в качестве кого и как?

— Свинцом… — наконец выдохнул он. — И что?

Я вдруг понял, что в этом времени еще не знают о вреде свинца для организма. Мне пришлось провести небольшую лекцию о вреде этого металла. Причем начал с того, что еще в Древнем Риме писатели и инженеры отмечали, что свинцовые трубы для воды и свинцовая посуда вредны для здоровья. Они связывали это с болезнями и «бледностью» рабочих на свинцовых рудниках. Беверлей даже начал записывать в свою книжку-блокнот некоторые тезисы о том, что практические наблюдения о токсичности свинца были известны более 2000 лет назад, но широко игнорировались из-за удобства и дешевизны этого металла.

К счастью, я уже доказал ранее, что некоторые познания в медицине у меня шире. А доказательством тому был я сам. Даже непроизвольно захотелось почесать шрам от стилета.

— Это означает, — я посмотрел на Элен, — что это не наследственное. И это излечимо.

Она смотрела на меня, потом на Беверлея, который все еще стоял, как громом пораженный, и ее губы дрожали.

— Как? — прошептала она. — Как его лечить? Какими микстурами?

— Никакими, — твердо ответил я. — Лекарств от этого яда еще не придумали. Здесь нужно другое. Мы поможем организму исцелить себя самому.

Я повернулся к Беверлею, который начал выходить из прострации и теперь смотрел на меня с напряженным вниманием ученого.

— Доктор, я прав? Первое правило при отравлениях — немедленно устранить источник яда.

— Безусловно! — подхватил он, его мозг врача мгновенно включился в работу. — Изолировать пациента от причины хвори.

— Вот именно, — изложил я свой план. — Первое и главное — немедленно увезти мальчика из города. Подальше от старых домов, от свинцовых белил на стенах, от всего этого городского смрада. Ему нужен свежий, чистый воздух. Родниковая вода. Тишина и покой.

— Есть у меня возможность, — тут же откликнулась Элен. — В Царское Село. Там лучший воздух во всей губернии.

— Нет, — мягко возразил Беверлей, и я был ему благодарен за эту профессиональную трезвость. — Царское Село не годится. Если мы хотим сохранить все в тайне и обеспечить мальчику полный покой, нужно место более уединенное. — Он посмотрел на меня. — У меня есть сестрица, которая живет за городом в поместье, вдали от всех, от лишних глаз.

Идеальный вариант. Полная изоляция.

— Отлично, — согласился я.

— Второе, — кивнул Беверлей. — Питание?

— Яд накапливается в костях, вытесняя кальций. — Проинструктрировал я, замечая как доктор начал записывать все. — Значит, нам нужно дать организму кальций в избытке, чтобы запустить обратный процесс.

Элен внимательно смотрела на меня и Беверлея. Видимо, то, с какой уверенностью мы распоряжались жизнью мальчика, ее немного шокировало. Еще бы.

— Молоко, творог, сыр, — продолжил я. — Каждый день.

— Так, — продолжал Беверлей, входя в раж. — Что еще?

— Нам нужно вещество, которое впитывает яды в кишечнике, не давая им всасываться в кровь. Яблоки. Печеные яблоки. Каждый день. Для укрепления нервной системы, которую так разрушает этот проклятый металл.

— Что-то еще?

— Еще отвар шиповника.

Беверлей записал.

— И последнее, — добавил я. — Движение. Лечебная гимнастика. Массаж. Нужно заставить кровь бежать быстрее, чтобы она вымывала яд из тканей.

Я посмотрел на Беверлея.

— А вы, доктор, будете его наблюдать. Фиксировать все изменения: уменьшение тремора, возвращение аппетита, просветление в глазах. Это же уникальный случай для науки! Вы сможете написать об этом целый трактат! Вы станете первым в мире, кто описал и, возможно, излечил эту хворь!

Беверлея окончательно заразился азартом исследователя. Предложение стать первооткрывателем и вписать свое имя в историю медицины, — для него это было подарком судьбы. Хотя уверен он и по моему случаю еще не все написал.

— Я согласен! — без колебаний ответил он. — Безусловно, согласен! Мы начнем немедленно! Это будет величайший эксперимент!

Элен слушала быстрый, деловой обмен репликами двух людей, которые только что, на ее глазах, из ничего создали план спасения. Ужас, терзавший ее, отступал под напором науки, логики.

Она согласилась на все. И проблему с отцом ей надо будет решить. Уверен она уже готовит речь для него. Или же наоборот, вылечив ребенка, она отомстит папаше. Не понять мне женскую логику. Главное, она согласилась на нашу с Беверлеем идею. Остальное — будем решать по мере поступления.

Беверлей уехал почти сразу. Он действовал с энергией полководца, начинающего кампанию. Он лично, с почти отцовской заботой, укутал сонного Николя в тяжелую медвежью доху, бормоча что-то о необходимости немедленно составить диету и подготовить подробнейшие инструкции для прислуги в поместье. Он увозил свой научный трофей и надежду на бессмертие в анналах медицины.

Элен проводила их до самых дверей. Я остался один, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к хлопку входной двери, к скрипу колес кареты. Когда она вернулась, это была уже другая женщина.

Она вошла беззвучно. Ужас, искажавший ее черты, ушел. Но на его месте была какая-то пустота что ли. Она подошла к креслу, где только что сидел мальчик, и остановилась. Ее рука нерешительно поднялась и осторожно коснулась вмятины, оставленной на бархате его маленьким телом. Она погладила ткань, словно гладила его светлые, растрепанные волосы.

— Я должна его ненавидеть, Григорий, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Голос ее был лишенным всяких эмоций, и от этого звучал страшновато. — Он — живое напоминание о предательстве моего отца. Об унижении. Он — символ всего того, что я пыталась выжечь из своей памяти каленым железом. Он — бастард, плод греха, который принесли и бросили на мой порог, как ненужного щенка.

Она замолчала, ее пальцы сжались на подлокотнике.

— Я должна чувствовать к нему отвращение. Брезгливость. Но я смотрела на этого маленького, испуганного зверька с глазами старого, замученного человека, и… мне его жаль. — Она произнесла это слово с каким-то горьким, злым удивлением. — Жаль до боли в груди. До тошноты. Что со мной не так? Почему я не чувствую того, что должна?