Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

Я упал на камни, чувствуя, как обломок посоха впивается в бок. Затем увидел, как тёмная туша медведя переваливается через край обрыва.

Его передние лапы впились когтями в край скалы. Он висел над пропастью, задние лапы болтались в пустоте. Его окровавленная морда была в сантиметрах от меня. Он попытался подтянуться и вылезти обратно, но камень под его когтями крошился…

Я лежал, задыхаясь. Боль в ноге и боку пылала. Но я знал: если он выберется — мне будет крышка… И Нобору — тоже…

Мои окровавленные руки нащупали в груде камней обломок посоха, а медведь почти подтянулся: мышцы на сбитой шкуре вздулись каменными буграми, одна лапа с вцепившимися в край когтями уже легла на камень рядом со мной.

Я встал перед ним на колени, над этой башкой бешенства и боли. Зверь смотрел на меня с первобытной ненавистью. Она была настолько плотной и бездонной, что на миг я почувствовал себя не убийцей, а лишь инструментом в чьей-то жестокой драме.

Я всадил обломок ему в шею и толкнул изо всей силы. Дерево вошло с глухим, влажным хрустом, который трещоткой прокатился по моим нервам. Медведь вздрогнул всем телом, из его раскрытой пасти, обнажившей сломанный клык, хлынула алая пена. Он забился в последнем порыве, пытаясь дотянуться до меня, но не смог — его когти лишь бессильно скользнули по мокрому камню, издав противный скрежет.

Напоследок он успел издать отчаянный рев, а затем устремился в пропасть: тяжелая темная туша исчезла в белой пене водопада, будто её стерли ластиком…

Я остался сидеть на краю, все еще сжимая в онемевших пальцах окровавленный обломок. Каждый вдох обжигал ребра. В ушах стоял пронзительный звон, который глушил даже рев водопада.

Нейра робко кольнула мой разум:

[Угроза нейтрализована. Ваши показатели: пульс 180, давление критическое, кровопотеря ~0.5 литра. Требуется немедленная обработка раны и остановка кровотечения. Нобору понадобится помощь в течение 10 минут.]

Когда адреналин начал отступать, я почувствовал, как у меня мелкой, неудержимой дрожью тряслись руки, как огнем горела разодранная нога, как ныл каждый кусочек тела, каждая косточка…

Но времени на жалость к самому себе у меня не было… Я напоследок взглянул вниз, мазнул взглядом по черной туше, развалившейся на каменистой отмели и бросился к Нобору.

Он был в сознании. Сидел, прислонившись к скале, держась за лодыжку. Лицо было бледным, но спокойным.

— Жив? — хрипло спросил он.

— Как видишь. — выдохнул я. — Ты как?

— Мне повезло. У меня обычный вывих ноги. А что с медведем?

— Упал.

Нобору кивнул и закрыл глаза на секунду.

— Если он жив, его нужно добить, — сказал он просто. — Это будет милосердно. Да и мясо… не пропадать же добру…

Спускаться вниз, к подножию водопада, пришлось мне одному. Нобору не мог быстро идти. Я перевязал свою ногу, нашёл его нож, валявшийся на камнях, и отправился по крутой, опасной тропе, которую Нейра тут же спроектировала в моём видении, подсвечивая каждую безопасную точку опоры.

Внизу, в водобойном котле, вода бурлила, взбивая белую пену. На отмели из крупной гальки лежала тёмная, мокрая груда. Медведь ещё дышал. Слабые, хриплые вздохи вырывались из разбитой груди. Лапы были вывернуты под немыслимыми углами, из пасти текла кровь с пузырьками.

Я подошёл, держа нож наготове. Его глаз, тот, что еще мог видеть, встретился с моим взглядом. Там плескалась тупая животная боль и бездонная усталость. Я вспомнил глаза раненого солдата в подвале в Гомеле, которого мы не могли вытащить. Та же покорность судьбе…

Я не стал мучить его. Подошёл сбоку, нашёл точку ниже уха, куда Нейра наложила яркий маркер. Вонзил нож одним резким, сильным движением, перерезав крупный сосуд. Зверь вздрогнул всем телом и затих. Дыхание прекратилось.

Я вытащил нож, вытер лезвие о мокрый мех. И просто постоял, глядя на эту груду плоти, что минуту назад была смертельной угрозой.

Через некоторое время спустился Нобору. Он шёл, опираясь на длинную палку, волоча больную ногу. Его лицо было каменной маской. Он молча подошёл, осмотрел тушу и кивнул.

— Поможешь мне его разделать? — спросил старик.

Понятное дело, я согласился, и мы тут же принялись за работу. Нобору водил лезвием по шкуре с удивительной аккуратностью, отделяя мех от жира и мышц. Он не сделал ни одного лишнего разреза.

Я помогал, как мог: переворачивал тушу, оттягивал кожу, промывал в реке куски мяса. Запах крови, тёплых внутренностей и дикой плоти крючками вцепился в ноздри и еще потом долго не отпускал меня.

Когда дело было сделано — шкура свернута в рулон, мясо разложено на больших листьях, кости и внутренности (кроме печени и сердца) унесены рекой, — мы сели на окровавленные камни. Перед нами лежали груды тёмно-красного мяса, свернутая чёрная шкура с глянцевым отливом и отделённый череп…

Нобору вытер окровавленные руки о мох, взял кусок печени, завернул его в широкий лист са́сы и долго смотрел на этот свёрток.

— Ты убил цукиновагума, — наконец произнес он. Голос был тихим, ровным, но в нём вибрировала какая-то глубокая струна. — Причем, посохом и камнем….

— Он бы убил тебя, — сказал я просто.

— Да… — Нобору кивнул, не отрывая глаз от печени. — Он бы убил меня. И, может быть, потом тебя. — Он поднял на меня свои чёрные глаза. В них назревала древняя и суеверная печаль…

— Что не так?

— Ты взял его силу, — продолжил Нобору. — Его жизнь. Духи гор видели это. И теперь они будут смотреть на тебя иначе.

— Как иначе? — спросил я, предвкушая очередной приступ мракобесия…

— Как на равного. Или как на врага. Я не знаю, — он вздохнул, и этот вздох был похож на плеск уходящей воды. — Они дали тебе испытание, и ты его прошёл, парень. Значит, ты имеешь право быть здесь. Или… они теперь знают, что здесь есть кто-то, кто может бросить им вызов. Шкуру мы выделаем. Она будет тебе плащом в зимнюю стужу. Она хранит его дух. Она будет греть и защищать. Или… притягивать другие испытания. Когти и клыки… это настоящий и честный трофей. Любой, кто увидит их у тебя, поймёт, с кем имеет дело. Или захочет проверить, не украл ли ты их у мёртвого зверя…

Он помолчал с минуту, а потом посмотрел на меня, как на новую скалу, внезапно выросшую посреди знакомого ущелья.

— У тебя не было имени, — произнес он. — И я ждал. Ждал, когда горы, или духи, или твои собственные поступки подскажут его. Сегодня оно пришло. Оно было в твоём рыке, когда ты звал зверя. В блеске твоих глаз, когда ты бросал камень. В тишине, с которой ты добил его. Ты обрёл его сегодня. И, возможно, оно будет подходить тебе лучше, чем то, что ты забыл.

Он сделал паузу, а затем встал, опираясь на палку, и выпрямился во весь свой невысокий рост.

— Отныне ты — Кин. Кин Игараси. Уж я то точно знаю…

В голове Нейра сработала мгновенно, как лучший переводчик и этимолог:

[ Кин — золото. Ценность, благородство, неизменная сущность. Игараси — пятьдесят штормов. Метафора неистовой, непреодолимой силы, стихии, сметающей всё на своём пути. Золото, прошедшее через пятьдесят штормов. Или… золото, являющееся этими пять ю десят ью шторм ами . Сочетание несокрушимой ценности и абсолютной, неукротимой мощи. ]

Я повторил это имя про себя, ощутил его вкус на языке и улыбнулся… Старик явно перехваливал меня…

Глава 6

"Звёзды в небесах

Отражают душу мою,

Вечность в мгновеньи."

Автор не известен.

Полтора месяца — это сорок пять восходов…

Сорок пять раз я просыпался от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щель в скале, и видел, как пыль в его луче танцует, словно мельчайшие золотые рыбки. Сорок пять раз я слышал утреннюю песню хиё-дори — птички, что поселилась на нашем кедре у входа. И сорок пять раз я просыпался с искренней улыбкой…