Дон (СИ) - Градов Константин

Прокопенко спрыгнул с крыла, отёр ладонь о голенище, оглядел затихающую полосу.

— Алексей Петрович, машина в порядке, — он коротко глянул на меня в сторону семёрки. — Если на сегодня всё, я её закрою. Если на завтра — пусть стоит готовая, как стоит.

— Закрой. На сегодня всё.

Он закрыл фонарь, накинул чехол на капот мотора. Это было движение, которое он делал спокойно, как делают вещь, к которой возвращаются завтра, а не вещь, которую отправляют в дальний ремонт. Я по этому движению вернулся в ровный тыловой регистр. На сегодня — всё. Завтра — будет завтра.

Кожуховский ещё стоял рядом, не торопился уходить.

— Иван Емельянович, что с истребителями дальше, — я опять обернулся к нему.

— Четвёртый ИАП — без перспективы на эту неделю. Дивизия обещала — другой полк, тот же истребительный, к субботе. Если получится — к субботе. Не получится — позже.

— А полк нам что — без прикрытия не лететь?

— Полк нам — пока без прикрытия в воздух не подниматься. Андрей Николаевич сегодня в дивизию пошёл, говорит — без прикрытия мы тут не работаем, — Кожуховский говорил это, без интонации, как объявляют расписание дежурств. — Я тебе так и сказал, чтобы ты дальше своих не торопил.

— Хорошо, не буду торопить, — я отёр ладонь о крыло, на котором осталась мелкая роса.

Кожуховский принял без слов и пошёл обратно к штабной. У него за зиму выработалась манера передавать плохие новости с интонацией погоды —, без выделения. Я к этой манере привык не сразу, но сейчас, в начале июня, уже не вздрагивал. Прокопенко тем временем закончил с чехлом, отошёл к капониру, и я увидел, как он коротко поправил ремень на плече — это была его собственная привычка между делами, не носящая никакого специального значения, кроме «следующая работа», и я к ней тоже за зиму привык.

Седьмого утром Андрей Николаевич вернулся из дивизии.

Я в это утро был у землянки моей и Прокопенко, разбирал с ним очередной список запасных частей, который пришёл с эшелоном — список был неполный, и Прокопенко по нему проверял, чего у нас нет и что нужно запросить дополнительно. Список он держал на колене, чернильный карандаш в правой руке. Я стоял рядом и читал ему вслух пункт за пунктом. Прокопенко на каждый пункт ставил либо крестик, либо галочку. Крестиков было больше. Заявка к концу нашего разбора получалась длинная, и я понимал, что половину этой заявки нам в ближайшие две недели не закроют, потому что снабжение тыла фронта на новой линии было ещё хуже, чем на старой, в Кашине. У Кашина была своя выработанная цепочка — техсклад в Калинине, дальше Москва. У Анны такой цепочки ещё не было, и Прокопенко её сейчас собирал заново, по частям.

Из-за угла мастерской вышел Бурцев и остановился, не торопясь говорить.

— Алексей Петрович, Андрей Николаевич у штабной. Просит зайти, — сказал он негромко.

— Сейчас иду, — я отдал список Прокопенко и пошёл.

У штабной стоял Трофимов — в шинели нараспашку, лицо ещё больше обтянутое, чем месяц назад, но взгляд ровный. Покашливание у него за дорогу от Кашина не вернулось, и это было хорошо: значит, утреннее тепло Воронежского сектора ему подходило больше, чем калининская сырость. По крайней мере, в эти первые дни.

— Заходи, Соколов, — обронил он у косяка.

В штабной было трое — Трофимов, Кожуховский и Бурцев, подошедший за мной. Трофимов на стул не сел, остался стоять у стола. Папка с приказом дивизии лежала перед ним, открытая.

— По прикрытию, — сказал он сразу, не садясь. — Дивизия даёт нам с субботы пару Як-1 от десятого истребительного авиаполка. Это лучше, чем МиГ-3, и это вернее. Десятый ИАП — рядом с нами, аэродром Бутурлиновка. До субботы — без прикрытия не работаем.

— Хорошо, Андрей Николаевич.

— Завтра, восьмого, разрешаю короткие облёты района. Без бомб, без эрэсов. Каждой эскадрильи — по паре машин, не больше. Цель — изучить местность по картам и в воздухе. Высоты — не выше двух тысяч. Без переноса линии фронта.

— Понял, восьмого облёт.

— Соколов, — Трофимов посмотрел на меня прямо, — машины ваши двухместные. Я в дивизии сегодня запрашивал отдельно. Ответ — в Куйбышеве серия идёт, но первый эшелон сдают другим частям. По нашей очереди — июль. Самое раннее.

— Июль, — я повторил для себя.

— Самое раннее. Кулагину и остальным троим — будут вылетать с вами на старых машинах, как наметили, ведомыми. Со стрелком — посмотрим в июле.

— Понял, Андрей Николаевич.

— Этим — всё, иди работать.

Я по форме козырнул и вышел. У выхода Бурцев догнал, остановил на полшага.

— Алексей Петрович, на минуту.

— Дмитрий Захарович, слушаю.

— Завтра облёт района. С четвёркой как распределяем?

— Кулагин с Морозовым. Бабенко с Гладковым. Воробьёв и Шумилов — со мной по очереди, после полудня.

— Шумилов — справится в кабине без меня в воздухе?

— Должен справиться, по приборам у него уже ровно.

— Хорошо, — Бурцев чуть отступил с дороги.

Он не стал уточнять, что именно «должен». У него с зимы выработалась эта манера: спросить раз, услышать «должен», не возвращаться. Я к ней привык, как и ко многому другому в зиме. Бурцев пошёл к своей землянке, у которой утром стоял ящик с политработническими бумагами — он сегодня собирался разбирать накопленную за переброску корреспонденцию, и я знал, что ему до обеда будет не до чужих эскадрильских дел.

Восьмого июня к девяти утра я поднялся в воздух с Захаровым.

Шли низко — на восьмистах, без бомб, без эрэсов, машина без нагрузки шла легче и ровнее, чем с полной. Полоса под крылом раскрывалась длинной плоской полосой пыли — то самое тёмное пятно посреди степи, которое мы вчера успели изучить с земли. С воздуха степь шла дальше во все стороны, и нигде не было ни леса, ни оврага, кроме одного — далеко на юго-востоке узкой полосы у Битюга, тонкой и зелёной, как лента. Битюг я видел впервые. На карте он лежал линией с лёгким изгибом, в реальности — лента у горизонта, по которой нельзя было разобрать, куда идёт течение.

Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше — как и в перегоне, как и зимой. Его правая рука к маю восстановилась полностью, и сегодня он держал ручку без видимых пауз. Сравнить с зимой можно было только по тому, как он садился в кабину — он садился медленнее, чем до февраля. На воздух эта медленность не выходила. Захаров в воздухе был тот же, что и в декабре, и в январе, и в феврале до ранения, и я по этому в каждом совместном вылете молча сверял правое крыло, не оборачиваясь специально.

— Захаров, до Битюга, — обронил я в шлемофон.

— Есть, командир, — отозвался он коротко.

Мы прошли по линии до речки и развернулись над ней широким клином. Лента Битюга снизу оказалась шире, чем сверху, и по краю шла полоса камыша. С запада, со стороны полосы, тянулись поля — рожь стояла невысокая, не созревшая, по краям полей серые пятна толоки. На западе, дальше за поля, виднелись редкие посадки. Никаких следов фронта здесь, на нашей стороне, я не видел: ни траншей, ни выгоревшей земли, ни обугленных скирд. Пейзаж был ровный, мирный, как до войны. Я знал, что это иллюзия, что в ста сорока километрах западнее идут совсем другие поля, и что то, что мы видим сейчас, — это только тыловая полоса. Линия фронта на сегодня лежала по Северскому Донцу и севернее, и за этой линией шли вторые рубежи, и третьи, и где-то на четвёртом или пятом рубеже стояла наша Анна со своей сухой полосой и подковой капониров. Это положение могло меняться быстро, и я знал, что оно поменяется. Когда — не названо.

Возвращались тем же маршрутом. Я сел первым, Захаров за мной. На полосе нас уже ждал Прокопенко — он стоял у капонира, в одной гимнастёрке, без шинели, и щурился на ярко вышедшее солнце. На нём начала сходить тонкая летняя пыль с груди и рукавов; видимо, он на полосе работал с утра, не заходя в землянку.

— Григорий Тихонович, всё в порядке, — я слез с крыла.