Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис

В такт бегу у меня в голове билась еще одна, глобальная мысль, свойственная человеку, знающему будущее: «А вот бы еще и Москву не сожгли в этом проклятом сентябре!». Как ни крути, а чисто по-человечески было до одури жалко Первопрестольную. И дома сожгли и библиотеку, много имущества, которое потом стоило… И ладно бы с Парижа взяли контрибуции и репарации, так нихрена…

И я никогда не восхищался Кутузовым, как бы еще со школьной скамьи из него ни лепили полновесного гения и героя. Он отлично действовал с турками, но ничего принципиально нового, кроме как следовать предыдущей стратегии Барклая-де-Толли, Михаил Илларионович с французами не придумал.

И сдача Москвы — это не что иное, как та самая скифская тактика выжженной земли, которая изначально и осуществлялась в Отечественной войне 1812 года. Да и своего предшественника — того же самого Барклая — он сильно оттер на второй план и работал откровенно на публику… Бородино можно было выигрывать без каких-либо оговорок. Москва… По ком звонят твои колокола?

Я был приятно удивлен, когда мы вернулись на стоянку отряда. А там уже, почитай, образовался полновесный партизанский лагерь. Даже какие-то шалаши стояли, которые были укрыты не только еловым лапником и лиственными ветками, но еще и плотной тканью под ними. Навес был сооружен. Где ткани нашли? Впрочем, я не проверял тюки, которые тащили наши лошади.

Сразу пришла мысль о том, что таким образом от вероятного дождя спасают самое ценное. А тучи действительно сгущались, и духота стояла неимоверная, парная — приходилось дышать ртом, чтобы хоть немного легче было переносить эту погодную тяжесть. Там прятали порох. Ведь у тех же убитых французских уланов мы взяли себе никак не меньше пуда пороха, то есть шестнадцать килограммов. По крайней мере, именно так говорил Потапыч — я-то его, понятное дело, не взвешивал.

— Есть что важное сказать? — гарцуя на коне, встретил меня сам командир.

— Так точно, есть. Очень важное. И если позволено будет, то и предложить могу тоже дельное, — отрапортовал я, пытаясь изобразить идеальную строевую выправку.

Вот только это не совсем получалось — на обратном пути, уже почти у лагеря, я слегка подвернул ногу. И хоть получалось вполне сносно терпеть это неожиданное неудобство, но явить перед начальствующим лицом безупречную стойку было никак нельзя.

— Пошли в сторону! — скомандовал корнет, спешиваясь. А затем бросил приказ неподалеку сидящему у костра солдату: — Потапыча и казака Миронова ко мне зови.

И, удивительно, но этот боец тут же бодро подорвался и метнулся в сторону шалашей, где наверняка и находились вышеупомянутые, по всей видимости, наиболее уважаемые среди прочих ветераны.

Меня прямо распирало в голос похвалить молодого офицера. А ведь, судя по всему, пока меня не было, он кое-какую, но дисциплину и иерархию выстроил.

Да, в первом бою он, может быть, чутка и растерялся. Но это ведь настоящий бой. Даже самый выученный воин или офицер поначалу робеет. Да чего уж там — любая армия, которая долго не воюет, не может считаться по-настоящему сильной, умелой и организованной. Это исторический факт: любая, даже плохо оснащенная армия, если она постоянно в боях, будет сильнее, чем армия сытая и нарядная, но где офицеры неопытные и явно будут теряться под первыми пулями.

Вот таким образом я для себя объяснил удивительные изменения в нашем корнете. Не скажу, что вдруг проникся к нему безграничным уважением, но по крайней мере решил, что к парню нужно прислушиваться.

Ведь, несмотря на строгую армейскую субординацию и сословное общество, молодой командир, по всей видимости, решил сформировать свой собственный походный штаб и выслушивать мнения опытных людей, а не рубить сплеча.

Уже и не бесил меня… сильно. Все же чутка было…

— Дельно говоришь… — задумчиво произнес корнет, выслушав мой краткий доклад, и вдруг прищурился, внимательно глядя на меня: — А ты, Белявин, часом, грамоте не обучен?

Ну и что мне здесь отвечать? Всем внутренним напряжением я обратился к памяти своего реципиента. Обучен он был грамоте или нет? Лучше бы, конечно, обучен. Тогда и мне будет проще оправдывать свою речь, а то и без того вон Потапыч смотрит с прищуром, да и казак поглядывает с некоторым недоумением.

Причем, в этот момент я не подумал, что писать, пусть и свое имя и еще некоторые слова — уже грамотен. Читать по слогам — грамотей. И все это умел и мой реципиент. Но я-то иное дело, и читаю и пишу, только бы не забывать про «еры».

А ведь я понимаю, в чем дело: построение моих фраз, слова, которые я хоть и пытаюсь фильтровать, подбирая те, что в ходу в этом времени… Я ведь даже не стушевался перед лицом начальствующим. Да и со стороны было очевидно, что другие егеря вряд ли смогли бы вот так четко, по-военному и складно доложить обстановку, как это только что сделал я.

— Обучен он, ваше благородие. Из солдатских детей же вышел, из кантонистов, — неожиданно пришел мне на выручку Потапыч, за что я был ему предельно благодарен. — Да батюшка его, покойный друг мой, кум, бегло читал и писал даже литеры, и не токмо своё имя. Выучил мальца.

Старый солдат разом расставил все точки над «i». Причем, если бы не напряженная боевая обстановка, стоило бы крепко поразмыслить над тем, что прямо сейчас я узнал хоть что-то о своем происхождении. Оказывается, батюшка мой помер. И не задавался же пока этим вопросом как-то. Что это дает? А пока и не понятно.

— Ну и добро. Придется нам отсидеться тут до вечера, а потом провести ещё одну разведку, и уж после под покровом темноты отправляться дальше, чтобы не нарваться на неприятеля, — заслушав мой доклад, вынес вердикт корнет.

Казак Авсей Миронов и Потапыч согласно кивнули.

Я же в очередной раз поймал себя на мысли (это уже, наверное, дело привычки), что ждал от старого унтера иного. Как оказалось, не чужой для меня человек, друг отца, а может, даже и мой крестный, будет сейчас думать ровно так же, как и я. Сидеть в кустах — не выход.

— Дозвольте, ваше благородие, предложение сделать, — громко сказал я, когда увидел, что корнет уже собирается вставать со своего импровизированного «трона», которым ему служило толстое поваленное дерево.

Мы-то всё это время стояли перед ним навытяжку.

— Что-то ты, молодой, слишком много предлагаешь. Да во всё лезешь… молодой,

Поймал себя на мысли, что хочу ответить: «Сам молодой». Чуть было не рассмеялся подобному. Странное ощущение, словно бы в детство впадаю. Или тут не смеяться нужно, а крепко задуматься? Было бы время на размышления.

— Ну так как? — нахмурился офицер, осаживая меня. Он строго посмотрел на меня, а затем повернулся в сторону старого егеря: — Выслушаю тебя. Но не забывайся! А ты, Потапыч, чтоб потом разъяснил ему! А то я такой милостивый.

Что именно и как он будет разъяснять, Потапыч уточнять не стал, только глухо выдал: «Как есть, разъясню, ваше благородие».

Корнет вновь перевел взгляд на меня. И я решил зайти в объяснении своего дерзкого плана хитро: не бить в лоб, а атаковать словестными кружевами с флангов. Бить по офицерскому тщеславию.

— Ваше благородие, мы уже совершили подвиг, отбились от уланов. Но если ещё и разобьём фуражиров у усадьбы, то так мы сможем и себе пропитание добыть, и ружья трофейные взять, и, главное, славу добыть, — уверенно начал я, глядя офицеру в глаза. — С таким багажом, согласитесь, куда лучше выходить к войскам генерала Багратиона, чем без оного. Сразу видно — разъезд не просто блуждал, а бил неприятеля! Геройский.

— Да откуда это у тебя? — вскинул брови корнет, искренне удивившись. — С чего младший унтер-офицер знает слово «багаж»? Ну да ладно, коли грамотный, так, может, ещё и французские слова кое-какие ведаешь…

Он усмехнулся и посмотрел на Потапыча.

— Что твой крестник говорит, а, старый солдат? Дело предлагает? Тут бы еще, как обчество думает. А то разбежитесь в дезертиры…

— Как можно, ваше благородие? Кто хотел, уже убежал, мы жа стойкие, — отвечал фельдфебель.