Мейер долго глядел на мой чертёж, потом на меня поверх очков.
– Знаете, что мне это напоминает, голубчик? – проговорил он. – Мне рассказывали, как у Бонапарта в армии главный хирург делит раненых после баталии. Не по чину, заметьте, а по ране. Генерал с царапиной ждёт, покуда штопают рядового с разбитой грудью. Многие почитают это французской дерзостью.
– Ларрей, – кивнул Штосс. Он не мог не припомнить человека, которым так восхищался. – Доминик Ларрей. Я про него читал рапорты. Дерзость или нет, а раненых у него выживает больше, чем у иных. Цифры дерзкими не бывают, Карл Фёдорович. Цифры бывают верные и неверные.
– Вот и проверим цифрами, – подхватил я. – Прошу одно. Дозвольте пробу. Два приёмных дня по новому порядку. Штосс ведёт счёт по‑старому и по‑новому. Сколько принято, сколько часов прождал самый тяжёлый, сколько свар в сенях. Если выйдет хуже, то вернём как было, и я нового ничего более не введу. Выйдет лучше, запишем порядок в заведение.
Робек отвернулся к окну, поглядел на двор, где всё ещё темнела очередь, и сказал:
– В журнале запишем, что распределение больных пройдёт по распоряжению главного лекаря, – он перевёл взгляд на меня. – Если что‑то пойдёт не так, господин Салтыков, удар я приму на себя. Но и вы своё слово сдержите. Собрание вы создали основательное и решение подняли серьёзное.
– Слово сдержу, – кивнул я. – Понимаю. Если ошибаюсь, прислушиваться ко мне станут реже.
На том и закончили.
Проба моей идеи состоится завтра. И к этому предстоит основательно подготовиться.
Ведь я понимаю, что моё стремление изменить медицину века к лучшему может само вырыть мне яму.
С этими мыслями я и вышел на работу на следующий день.
Если всё получится, доверия ко мне станет больше. Но если что‑то пойдёт не так…
Репутация моя будет подорвана.
Что ж… Через час я узнаю, к чему приведёт моя наука!
Глава 6
Наступило утро, когда мне предстояло испытать мою новую методику.
И очередь у ворот я разглядел ещё с угла. Народу там было много, словами не описать.
Человек шестьдесят, не меньше. За ночь количество людей сильно выросло.
У дверей уже ждали. Никитин, бледный от волнения и холода, держал лукошко с бирками, которые Фома Игнатьевич выдал нам накануне под роспись, пересчитав дважды. Поодаль стояли двое служителей, и по лицам их я видел, что в затею они не верят ни на грош.
– Готовы? – спросил я Никитина.
– Готов. – Он напряжённо сглотнул. – Только, Михаил Алексеевич, они ведь уже шумят. С ночи стоят, а тут мы с бирками с этими…
– Вот и поглядим, как дело пойдёт. Отворяй! – велел я.
Ворота отворили, и шум накатил на нас разом.
Первым к дверям протолкался мужик в рыжем тулупе, широкий, голосистый, из тех, что в любой толпе сами собой делаются старостами.
– Это что ж такое творится, ваше благородие! – загремел он на весь двор. – Мы тут с ночи костенеем, очередь обустраиваем! А ныне сказывают, что по очереди более не пущают! Сказывают, лекарь у дверей сам решать станет кто‑то входить или нет! А ежели у меня нутро горит, а с виду я целый? Мне, выходит, до вечера тут гнить?
Очередь загудела, подхватывая. Задние напирали на передних, передние упирались в нас. Ещё немного, и эта волна просто внесёт нас в сени, и на том вся моя наука кончится, толком не начавшись.
А вместе с нею и слово Робека, который поручился за меня перед журналом и начальством.
Отступать было некуда. Я поднялся на приступок, чтобы меня видели все.
– Слушай сюда, народ! – крикнул я. – Тебя как звать, голосистый?
– Ну, Митрий, – набычился мужик.
– Скажи мне, Митрий, вот что. Случись у тебя дома пожар, а у соседа корова отелиться не может. К кому пожарные бегут первым делом?
– Знамо, к пожару… – Митрий моргнул. – Корова‑то подождёт.
– Подождёт, – согласился я. – А теперь гляди. Вон в телеге бабку привезли, она себя не помнит. А ты на своих ногах стоишь и на весь двор гремишь. У кого из вас двоих пожар?
Очередь засмеялась. Митрий покрутил головой, поскрёб бороду.
– Дак я, может, тоже нутром горю…
– Может. Для того я тут и стою, чтобы поглядеть. Всякого погляжу, никого не пропущу, и очередь твоя при тебе останется, вот тебе бирка с номером. А вперёд пойдёт лишь тот, кого я сам пошлю. И пошлю не за деньги и не за шубу, а по одной только хвори. И моли бога, Митрий, чтобы тебе такой чести нынче не выпало. Первым в этой очереди быть страшно.
Двор притих, переваривая. Кто‑то в задних рядах перекрестился.
– Складно говорите. Простите меня барин, не велите высечь, – решил наконец Митрий и взял бирку. – Погорячился я. Погляжу, как оно у вас выйдет, лекарь. Надеюсь, хоть не обманете…
– Не высечет тебя никто. Понимаю я твою тревогу, – ответил я. – Коли обману, приходи в понедельник, греметь будешь первым. Следующий!
И дело пошло.
План мой с распределением у дверей оказалась простым лишь на бумаге. Живая очередь подсовывала мне задачки одну за другой, и каждую надо было решать в полминуты, на холоде, под шестьюдесятью парами глаз, которые только и ждали, споткнусь я или нет.
Первой унесли бабку из телеги, у неё дело шло к удару. А если говорить на языке моего времени – к инсульту.
Следом завернул я в дальний покой двоих в сыпи да мальчонку, что горел лихорадкой. Мужик с рассечённой ладонью получил бирку с зарубкой наискось и пошёл к Фролу на перевязку. А прочим доставались гладкие бирки, с номерами, и очередь, к моему удивлению, начала втягиваться в игру.
Передние уже сами шикали на задних, чтоб те не напирали. А Митрий в рыжем тулупе, получив свой номер, добровольно взялся наводить порядок и покрикивал громче всех.
Всё пошло, как по маслу.
Никитин стоял при мне, глядел и учился. К третьему десятку я стал подпускать его вперёд себя.
– Ну, что скажешь? – спрашивал я вполголоса после каждого пациента.
– Кашель, мокрота, на ногах твёрдо стоит… Гладкую дать надо?
– Всё верно, друг, гладкую. Начинаешь понимать, – кивнул я. – Дальше!
И вот на этом «дальше» меня и подстерегла первая настоящая беда.
Подошла баба в сером платке. На вопрос Никитина ответила еле слышно, глядя в снег.
– Грудь давит, уже несколько дней, – говорила она. – Да оно и пройдёт… Может зря пришла? Я, батюшка, так… По мелочи. Я подожду.
– Гладкую? – Никитин уже тянулся к лукошку.
Она взяла бирку, поклонилась и пошла к общей скамье. И что‑то в этом поклоне меня зацепило. Поклонилась она половиной спины, кособоко, а левую руку прижимала к телу и не махала ею на ходу.
– Погоди! – Я догнал её в три шага. – Матушка, постой. В руку отдаёт? В левую?
– Отдаёт, кормилец, – удивилась она. – Под лопатку ещё. Да я ж говорю, пройдёт всё… Уже несколько дней ждала и ещё подожду.
Пальцы мои уже лежали на её запястье. Пульс частил и спотыкался. Лоб под платком был мокрый, губы с серым отливом. В моём веке я бы уже кричал медсёстрам, чтобы срочно вели больную на кардиограмму.
– Никитин. – Я говорил тихо и ровно, чтобы не пугать очередь. – Бирку с крестом. Эту рабу божью под руки и в палату, немедля. Ноги пусть не напрягает. Ей нужен покой, тепло, капли наперстянки по счёту, я сейчас сам лично приду.
Никитин глянул на меня, потом на бабу, и я заметил, как до него доходит. Он ведь ей только что выдал гладкую. Своей рукой. И она пошла бы с этой гладкой биркой на скамью и сидела бы там тихо до вечера, потому что такие, как она, не жалуются. А к вечеру её вынесли бы со скамьи ногами вперёд.
– Михаил Алексеевич… – Голос у него сел. – Я же её чуть…
– После обсудим. Бывает, – строго ответил я. – А пока веди её.
Бабу увели. Я вернулся распределять поток пациентов. Ситуация резко накалилась.
Наука моя только что показала свою изнанку. Дурная сортировка хуже никакой, я сам говорил это на совещании, и вот она, дурная, едва не случилась в первый же час, при мне, при лучшем моём ученике. У дверей и вправду нужна голова. И голов таких нужно много на смену. И каждую надо выучить глядеть по человеку, бирка тут дело десятое.
