– Беглый ответчик сам за себя говорит, честные люди от суда не бегают. А главное другое, – продолжил я. – Как только жалобу подадим, Сычёва начнут искать уже не мои люди, а казённые. И тем, кто его прятал, придётся выбирать. Либо отдать его нам, а он на допросе запоёт про Сударя с довесками. Либо нанять ему защиту и хлопотать за него по канцеляриям.
– И тогда… – начал догадываться Лемке.
– Да, – кивнул я. – По тому, кто будет заступаться за него, мы сразу увидем хозяев дела. И тут они уже не отвертятся.
– А стряпчий? – деловито спросил Лемке. – Тут нам понадобится человек зубастый.
Стряпчим тут звали юридического чиновника. По сути, человека, который будет защищать наши интересы.
– Есть у меня с недавних пор человек, который обещал отворять двери и подталкивать бумаги, – вспомнил Балуева я. – Вот и проверим его слово, попрошу его указать подходящего человека. – Я взял со стола поддельную склянку и повернул её к свету. – И вот ещё что поймите оба. Сычёва мы судом достанем, он мелочь, его для того и держали, чтоб было кого отдать. Мне не Сычёв нужен.
– Нам нужны люди, которые его наняли. Верхушка! – закючил Лемке и аккуратно убрал все собранные улики. – Вот и всё. Договорились, Михаил Алексеевич!
Придёт время, и мы их разнесём.
Не на того они напали.
С этой ясностью внутри я и вышел от Лемке, а на Мещанской меня окликнули.
– Господин Салтыков! Экая встреча.
У модной лавки, через две двери от аптеки, стояла карета, и из опущенного окна на меня глядела Елена Кирилловна Гагина собственной персоной.
Она аккуратно убрала тёмный локон из‑под собольей шапочки, и неоднозначно улыбнулась. Той самой улыбкой, какой улыбалась мне у Полторацкого. Ровной, любезной и с двойным дном.
Её я узнал бы в любой толпе. Дама в голубом с вечера Загряжских. Вдова с салоном. И та, что первой отказала Красовскому в подписи.
За мной перед этой женщиной висел долг. Правда, я до сих пор не имел понятия, с чего вдруг она взялась мне помогать. Ведь в долгу перед ней я оказываться не собирался. То было её инициативой.
Но так уж делается в этом веке. Она встала на мою сторону и, вероятно, ждёт чего‑то от меня в ответ.
Вот сейчас и узнаем.
– Елена Кирилловна. – Я поклонился. – А я ведь так и не поблагодарил вас. Всё случая не выпадало.
– За что же это? – Брови её поднялись с самым невинным изумлением, какое только можно купить в модной лавке.
– Вы знаете, за что. Мне пересказывали ваши слова, которые вы обронили господину Красовскому.
– Ах, это. – Она повела плечом. – Будем вам, господин лекарь. Вы себе льстите. Я вовсе не за вас вступилась, я за порядок в собственной гостиной. Терпеть не могу, когда у меня в доме собирают подписи, точно подать. Нынче на лекаря, а завтра на меня. Нет уж. – Глаза её блеснули. – А что заодно вышло и за вас, так это, считайте, случайность.
– Тогда благодарю за случайность, – улыбнулся я.
– Вот это принимается. – Она засмеялась коротко. – А между тем вы мне напомнили, господин Салтыков, что за вами передо мной имеется небольшой должок совсем иного рода. И я, представьте, нынче как раз в настроении по долгам взыскивать. Вечером я дома и одна, чему весь город дивится. Приезжайте к восьми, Литейная, дом с грифонами. Есть у меня до вас дело.
И карета тронулась прежде, чем я успел спросить, о чём она вообще говорит.
М‑да… Умеют же некоторые ставить точку.
Дело, сказала она. Что ж. У дамы её круга ко мне могло быть дело врачебное и, как у всех у них, тайное. Мигрени, сердцебиения, а то и что похуже, о чём домашнему лекарю говорить не хотят.
Я решил, что поеду, и поеду сразу со своей трубкой.
Дом с грифонами сыскался легко, и в восемь я сидел в малой гостиной, где горело слишком много свечей для приёма лекаря. Пахло там духами и горячим воском, и уж точно не лекарствами.
Хозяйка вышла ко мне в домашнем, что само по себе говорило больше приличий, и села не напротив, как садятся больные, а рядом, в пол‑оборота.
Прислуги видно не было. Вино на столике стояло уже разлитое, по двум бокалам.
– Людей я отпустила, – сообщила она, проследив мой взгляд, и в глазах её заплясало. – Заметьте, я вас не боюсь. А вы, господин лекарь, чего боитесь?
– Профессия заставляет бояться сквозняков, сударыня. От них половина хворей в этом городе, – отшутился я.
– Вот как… – Она подала мне бокал, и пальцы её задержались на моих чуть дольше, чем следовало. – У Полторацкого вы много шутили. Помнится, вы там целый вечер глядели на меня и делали вид, что не замечаете. Это у вас, у лекарей, называется наблюдением?
– Это у нас называется выдержкой, Елена Кирилловна. Наблюдение я себе тоже позволил, врать не стану.
– И что же наблюдение вам сказало? – улыбнулась она.
– Что вы одна из немногих в той гостиной, кто слушал меня с особым вниманием.
Она поглядела на меня долгим взглядом поверх бокала, и в этом взгляде было что‑то едва заметное. То, что в полутьме читалось с большим трудом.
– Недурно. – Голос её сделался тише. – А теперь про должок, господин лекарь. Помните, что я сказала вам у Полторацкого на прощание? Я сказала, поглядим, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки. Вы тогда поклонились и ушли, и должок этот за вами с той поры так и числится. Вот сейчас и настал тот момент.
Она повернулась ко мне вся, близко, так, что я услышал её духи, и протянула мне руку.
– Трубку вашу извольте оставить в кармане. – Голос её сделался совсем тихим и низким. – Сказывают, вы читаете по телу, как по раскрытой книге. Извольте, господин Салтыков. Прочтите меня. И начните с того, чего я хочу.
Глава 8
Запястье Гагиной лежало передо мной, повёрнутое к свету, и жилка на нём частила.
Я взял эту руку.
Взял так, как берут руку больного. Три пальца на жилу, большой снизу, глаза в сторону, счёт про себя. Гагина ждала совсем другого, я понял это по тому, как замерли у неё плечи.
Уж не знаю, что она планировала. Соблазнить меня или провернуть что‑то иное, но я не привык действовать по чужим планам. А потому не поддался.
– Девяносто четыре, – сказал я и отпустил. – Скоровато для спокойной беседы у камина. Пальцы стылые, а натоплено тут до духоты. И дышите вы верхом груди, мелко, с той самой минуты, как я сел.
– И что же сие означает? – поинтересовалась она.
– Что вам страшно, Елена Кирилловна. Страшно давно и, полагаю, вовсе не из‑за меня.
Свеча потрескивала. Она глядела на меня, и в лице её что‑то менялось.
– А ещё вы отпустили людей и разлили вино заранее, – прибавил я. – Выходит, разговор нам предстоит такой, при котором свидетели лишние. С него и начнём. Руку я вашу погляжу после, коли будет надобность.
Гагина отняла руку, откинулась на спинку канапе и вдруг засмеялась. Смех вышел усталый.
– А ведь я о вас три недели думала, лекарь. Была у меня своя ставка, расчёт на то, как вы поступите сегодня, – заявила она.
– И как ставка, выиграли? – хмыкнул я.
– Пока не знаю. – Она подобралась, и голос её сделался деловым, будто и не было ни духов, ни локона, ни пальцев на ножке бокала. – Скажите мне вот что. Ежели бы я нынче вас поцеловала, вы бы после написали мне бумагу, какую я попрошу?
– Нет.
– А ежели бы я заплатила? Много. Больше, чем вы видали.
– Тоже нет.
– Отчего же?
– Оттого что бумага, писанная за поцелуй или за деньги, стоит ровно столько же, сколько за них плачено. – Я поставил бокал. – В присутствии её разберут в четверть часа и меня же в неё и уткнут. А главное, я в таком случае сделался бы тем, с кем вы дело иметь не хотите.
Она промолчала, и после паузы я добавил:
– Повторюсь, вы от кого‑то спасаетесь. И я этим человеком не являюсь. Так о ком же речь?
Вот тут она поглядела на меня иначе. Так глядят, когда лошадь берёт барьер, на который поставлено всё.
