Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

У каждого за спиной стоял кто‑то в тренировочном костюме федерации, кто‑то, кто мог тронуть за плечо между выстрелами и сказать простые слова про дыхание. У него за спиной стоял только судья, безразличный к результату конкретного стрелка.

Тишина тира, обжигающая незнакомой звукоизоляцией стен, была совсем не похожа на подвал в Талды‑Кургане, где стены гудели от каждого выстрела соседа по кружку.

Третий выстрел серии Асхат сделал иначе. Не по науке, которой не знал, а по собственному чувству.

Задержал дыхание, как задерживал его перед выстрелом по сурку, когда зверек застывал столбиком у норы на долю секунды и эта доля секунды решала все, будет добыча или нет. Девятка, ближе к центру, чем весь предыдущий разброс.

Первая серия закончилась суммой тридцать пять из пятидесяти, худший результат смены, судья‑секретарь отметил цифру в протоколе без комментариев, как отмечал любую другую.

Пауза между сериями три минуты, время перезарядить магазин и, по идее, успокоиться.

Но Асхату досталось время подумать о том, что дома, в совхозе, ни один старт не начинался с такого разрыва между привычным оружием и чужим.

Там он всегда стрелял из одной и той же винтовки, знал ее вес и баланс на ощупь, как знал вес собственной руки. Здесь пришлось учиться заново за три минуты между сериями то, на что у других уходили месяцы тренировок под руководством наставника.

Во второй серии Асхат перестал бороться с чужой винтовкой напролом и начал ее слушать. Не давить на спуск волей, как давил бы на непослушную скотину, а дать оружию самому найти момент, подстроиться под его собственный, а не под навязанный чужой ритм.

Первый выстрел серии лег в девятку. Второй в десятку, тот самый не случайный момент, когда рука наконец перестала спорить со стволом.

Судья с зрительной трубой у стола объявил результат серии, ровным голосом, без интонации: сорок один. Асхат выдохнул медленно, через нос, тем же выдохом, каким успокаивал горячих лошадей в деннике.

Третья серия принесла сорок два очка, четвертая сорок один. Общая сумма выросла за счет трех последних серий до ста пятидесяти семи из двухсот.

Результат скромный по союзным меркам, но выросший вдвое относительно катастрофического начала, и секретарь, вносивший цифры в протокол, дважды переспросил оружейника номер позиции, прежде чем поверить, что тот же самый стрелок, начавший с осечки в ноль очков, закончил тремя сериями подряд выше сорока.

* * *

Утром следующего дня программу перенесли на конный манеж при базе, большой крытый комплекс с песчаным полем, трибунами вдоль одной стены и подсобными постройками для лошадей за пределами основного здания. Жеребьевка прошла накануне вечером, в дежурке при манеже, комиссия разложила на столе свернутые бумажки с кличками лошадей и номерами денников, каждый участник подходил по очереди согласно стартовому протоколу.

Мне досталась кобыла по кличке Ласточка, гнедая, среднего роста, с характеристикой «ровный» темперамент на табличке денника. Формулировка редкая среди прочих, где чаще встречались слова вроде «нервная» или «требует твердой руки».

На первый взгляд повезло с жребием, но именно ровный, покладистый темперамент нес и свою скрытую сложность. Такую лошадь легко перетренировать вниманием, задавить излишней осторожностью там, где она сама справилась бы лучше без лишней указки от всадника.

По привычке я не сел сразу в седло. Подошел, положил ладонь на шею, постоял минуту, дал кобыле обнюхать рукав куртки, привыкнуть к запаху и голосу.

Ласточка повела ухом в мою сторону, но не напряглась, приняла присутствие спокойно, даже слишком спокойно для двадцати минут разминки перед серьезным маршрутом. Конюх у соседнего денника заметил вскользь, что кобыла при таком безразличии иногда теряет внимание на препятствии, это хуже чем спокойная, чем усталая лошадь под конец долгого дня.

В седле кобыла оказалась мягкой в поводу, отзывчивой на шенкель, делала ровный ход без рывков и без сопротивления. Разминка прошла по регламенту.

Двадцать минут на ознакомление, пять пробных препятствий на невысоком крестовике, чтобы почувствовать манеру прыжка лошади до выхода на маршрут. На пробных прыжках кобыла показала ту же ровность, какую сулила табличка на деннике, но что‑то в этой ровности настораживало.

Прыжок без запаса, ровно по расчету, без лишнего усилия, как у лошади, которая делает только то, что от нее просят, и ни на сантиметр сверх того.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте и одним широким оксером в середине дистанции, высота варьировалась от метра до метра двадцати на самых сложных элементах. Главный судья по конкуру, женщина в синем костюме федерации, прошлась вдоль маршрута перед стартом первой смены участников, проверяя высоту рулеткой, сверяя по схеме на щите у входа.

Первые пять препятствий прошли ровно, кобыла работала по расчету, без сюрпризов. На шестом, повороте перед сложной связкой, Ласточка вдруг качнула ухом в сторону трибуны, где как раз в этот момент один из зрителей уронил металлический термос.

Звук покатившегося по бетонному полу предмета разнесся неожиданно громко для закрытого манежа. Кобыла на мгновение сбилась с ровного ритма, замедлила темп на подходе к барьеру связки.

Я почувствовал сбой сразу, через седло и изменившееся напряжение в спине лошади. Не стал давить шенкелем резко, чтобы не спровоцировать испуг сильнее, добавил голосом.

Тот самый низкий, спокойный тон, каким успокаивал лошадей с самого начала работы в манеже, и одновременно чуть придержал повод, возвращая внимание кобылы с трибуны на препятствие впереди. Ласточка среагировала на голос быстрее, чем на повод и вернулась в ритм за один темп до отрыва.

Связку взяли чисто, но с потерей четверти темпа между барьерами, что при спокойном темпераменте кобылы означало не столько ошибку расчета, сколько последствие того самого отвлечения на трибуну.

Широкий оксер в середине дистанции кобыла взяла с запасом, ровно, без сомнений, будто испуг на связке выветрился из ее памяти так же легко, как возник. Последние пять препятствий прошли без сучка без задоринки, ровным темпом, каким Ласточка работала весь маршрут, кроме того единственного момента отвлечения.

Финишировал без штрафных очков, уложился в контрольное время с небольшим запасом. Судья у выхода из манежа кивнул, отметил в протоколе чистый маршрут, хотя по внутреннему ощущению знал точно.

Не выдержи кобыла испуг на связке, финиш вышел бы совсем иным, и никакой ровный темперамент, указанный на табличке денника, не спас бы от штрафа за закидку или сбитую жердь.

Никитин у выхода из манежа взял протокол, прочитал и кивнул.

– Чисто, – сказал он. – Но на связке я видел, повело лошадь. Ты справился голосом, а не поводом. Правильно сделал, с таким темпераментом резкая рука только напугала бы сильнее.

* * *

Сериков вытянул при жеребьевке жеребца по кличке Уголек, темно‑гнедого, с характеристикой «горячий» на табличке денника. Коня, которого манежные конюхи придерживали для опытных участников, но жребий распределял без учета уровня подготовки, только по случайности бумажки, вытянутой чужой рукой.

Асхат подошел к деннику так, как учили работать с лошадью в совхозе, не сразу в седло, сперва постоял у решетки, дал коню обнюхать себя, заговорил тихим голосом. Той интонацией, какой успокаивают молодняк в степи перед первой уздечкой.

Конюх манежа, наблюдавший со стороны, скептически покачал головой, по его многолетнему опыту такого коня усмиряли твердой рукой и уверенной посадкой, а не разговорам. Будто перед всадником не спортивная лошадь, а сельский мерин на выпасе.

Уголек, привыкший к резким командам манежных наездников, отреагировал на непривычную мягкость настороженно, потянулся мордой к протянутой ладони, но уши держал прижатыми, готовый в любой момент отпрянуть.