Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

— Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество! — прошамкал он, кланяясь в пояс. — Не ждали мы… Думали, к обеду гонца пошлем, обрадовать…

— К черту гонцов! — оборвала княжна, направляясь к нему. Сафьяновые сапожки бесстрашно месили заводскую грязь. — Адъютант сказал, машина собрана. Мотор работает. Это правда?

Кулибин распрямился, чувствуя, как внутри поднимается гордость мастера.

— Истинная правда, матушка-княжна! Ночью закончили! Зверь, а не машина! Дышит, рычит, копытом бьет!

Широким жестом он указал на распахнутый зев сборочного цеха, откуда тянуло теплом.

— Прошу покорнейше! Взгляните! Она там, на стапеле. Красавица! Мы ее проверили — все узлы как в аптеке. Сейчас покажу, как поршни ходят, как искра бьет, как клапана работают… Все устройство объясню!

Ему хотелось провести ее по цеху, продемонстрировать станки, лекала, чертежи — все это чудо инженерной мысли, воплощенное в металле. Он ждал восхищения умом и сложностью механизма.

Екатерина Павловна даже не взглянула на цех. Ее взгляд буравил место предполагаемого нахождения машины.

— Картинки в альбоме показывать будете, Иван Петрович, — отрезала она, стирая улыбку с лица механика. — Я не хочу смотреть на поршни. Я хочу ехать.

— Ехать? — переспросил он, не веря ушам. — Куда, Ваше Высочество?

— Кататься! — Хлыст ударил по голенищу. — Хочу опробовать свой подарок! Немедленно! Выкатывайте машину!

— Но… помилуйте! — забормотал старик, пятясь и невольно перекрывая собой вход в цех. — Как же можно? Прямо сейчас? Она ж… только со стапеля! Мы ее даже не толком обкатали!

— Вы сказали — готова, — жестко напомнила Екатерина, сдвигая брови. — Или солгали?

— Готова! Как есть готова! — замахал руками Кулибин. — Но механизм-то сложный! Нежный! Проверить надо. Где подтянуть, где послушать на ходу. Вдруг не докручено чего? Вдруг где что потечет от тряски?

Он пытался объяснить азбучные для инженера истины. Опытный образец ведь не карета: сел и погнал. Машина — существо живое, к ней притереться надо, норов понять. Первый выезд — всегда риск, проба, тонкая настройка.

— Я должен… я обязан сам проверить, — взмолился он. — А потом — перегнать в Архангельское. К Григорию Пантелеичу. Он должен принять работу. Вот доедет до Москвы, не рассыплется по дороге — значится, испытание пройдено. Тогда и вам можно.

Имя Саламандры стало его последним щитом. Он надеялся, что авторитет фаворита остудит пыл.

— Григорий… — протянула она. — Григорий вечно осторожничает. Боится. А я — нет. Я хозяйка этого завода, Иван Петрович. И машины — тоже.

Надвигаясь на старика, она отчеканила:

— Выкатывайте, Иван Петрович. Это приказ. Немедленно.

Старик от неожиданности раскрыл рот в изумлении.

— Ваше Высочество, умоляю! — Кулибин пятился, цепляясь каблуками за порог цеха, но дороги не уступал. — До Архангельского — по нашим трактам три дня пути, да с ночевками! Это испытание, а не прогулка! Железо должно притереться, масло — протечь…

— Я не буду ждать три дня! — голос Екатерины заставил рабочих втянуть головы в плечи. — Я ждала полгода! Я строила этот завод, давала деньги, терпела насмешки петербургских кузин! Я хозяйка этого места, Иван Петрович! И я хочу видеть результат! Сейчас!

Она обогнула старика, словно досадное препятствие, и ворвалась в цех.

В полумраке, рассеченном косыми солнечными клинками, стоял прототип первой в мире машины. Он сиял драгоценным блеском, а золотые вензеля на дверцах, казалось, плавили металл. Медь радиатора ловила свет, вспыхивая звездами. Не транспортное средство, а некий трон на колесах, символ власти, дерзости и наступающего будущего.

Екатерина встала и приложила руку к сердцу. Гнев на мгновение отступил. На ее лице читалось почти детское восхищение. Рука в перчатке скользнула по гладкому, холодному крылу.

— Она готова… — прошептала княжна.

— Она готова стоять, но не бежать! — Кулибин вновь возник рядом, хватая ее за рукав амазонки. Страх за машину — и за жизнь этой сумасбродки — вытеснил остатки разума и почтения. — Ваше Высочество, вы не понимаете! Механизм сырой! Тяги не обжаты! Руль тугой, как мельничный жернов! Мотор — зверь, взбрыкнет, как жеребец-трехлетка!

Раскинув руки распятием, он закрыл собой капот. Седые волосы растрепались, глаза горели фанатичным блеском.

— Хоть убей, матушка! — прохрипел он. — Грех на душу не возьму! Убьетесь — мне каторга, а вас… вас не вернешь! Я Григорию слово дал!

Свита у ворот недовольно зашепталась неслыханной, вопиющей дерзости. Мещанин, наемный механик преграждал путь сестре Императора, да еще и хватал за одежду. Офицеры побледнели. Рука адъютанта легла на эфес, ожидая знака, чтобы снести безумцу голову.

Глаза Екатерины сузились в ледяные щели. Медленно, с выражением брезгливого недоумения, она сняла пальцы механика со своего рукава и отряхнула перчатку, словно коснулась нечистот.

— Ты забываешься, старик, — тихий голос княжны звучал так, что казалось будто в цеху резко стало холодно. — Седина и заслуги дают право командовать мной? Я должна спрашивать разрешения у слуги?

Она даже не повысила голос, повернула голову к адъютанту и едва заметно, одними ресницами, кивнула.

— Уберите.

Два рослых улана, подхватив Кулибина под руки, легко, как тряпичную куклу, оторвали его от земли.

— Не смейте! — старик беспомощно сучил ногами в воздухе. — Пустите!

Его впечатали в стену, лишив возможности двигаться. Хрипя и дергаясь, оставалось только смотреть, как княжна подходит к его детищу.

Дверца распахнулась. Екатерина устроилась за рулем, оправила юбки, положила ладони на полированное дерево. Она испытывала чувство, которого жаждала месяцами. Власть над машиной. Мир у ног, готовый сорваться с места по одному приказу.

Но что дальше?

Она оглядела кабину. Рычаги, педали, какие-то стрелки — все чуждое, непонятное. Попытка повернуть руль провалилась — колеса будто приросли к полу. Педаль ушла в пол, но ничего не произошло.

— Как ее завести? — пробормотала она, чувствуя закипающее раздражение. — Григорий… черт бы его побрал с его секретами… Он крутил спереди… Ручку…

Взгляд княжны уперся в адъютанта — готового умереть за Отечество, но понятия не имеющего, что делать с этим чудом.

— Заводите! — перчатка указала на капот. — Крутите эту… рукоять!

Офицер кинулся выполнять приказ. Изогнутый «кривой стартер» торчал из-под бампера, как насмешка. Бравый вояка ухватился за железо. Попробовал провернуть. Мотор даже не шелохнулся. Он налег сильнее, дернул, сорвал руку, ударившись о металл, и выругался сквозь зубы, забыв о присутствии дамы.

— Не так! — заорал от стены Кулибин. — Порвешь все, дубина стоеросовая!

Екатерина в ярости ударила кулаком по рулю.

— Бездари! Я хочу ехать! Сейчас! Вы что, не можете завести одну телегу?

Варварство. Офицер, озверев от боли в сбитых пальцах, рвал стартер рывками, рискуя свернуть вал. В кабине княжна с силой вгоняла рычаг в паз. Раздался скрежет шестерен.

Кулибин округлил глаза. Они ломали машину, убивали мечту.

— Стойте! — вопль, в который Кулибин вложил остатки сил, перекрыл шум. — Стойте, Христа ради!

Рывок — локоть врезался улану в солнечное сплетение. Свобода.

— Я сам! Я поведу! Отойди!

Он подлетел к машине, отшвырнув незадачливого адъютанта. Руки дрожали, но движения оставались точными, отработанными годами. Зажигание. Подача топлива.

— Ваше Высочество, — прохрипел он, вцепившись в борт и глядя на Екатерину снизу вверх. — Умоляю. Пересядьте. Вы не справитесь. Она норовистая. Ученики мои еще зеленые, только я знаю ее норов. Только я удержу.

Екатерина посмотрела на него. В глазах все еще полыхал гнев, но теперь к нему присоединились растерянность и страх. Она поняла, что сама не тронется. Этот грязный, лохматый старик был единственным ключом к свободе. Она жестом остановила двоих незадачливых кулибинских конвоиров, которые собирались оттащить его повторно.