Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

— Сюда! — попытка крика превратилась в булькающий хрип.

Он попытался привстать, уступить место, объяснить, но ноги отказали. Холод затапливал грудную клетку, превращая каждый вдох в пытку. Внутри что-то мешало. Что-то твердое, инородное.

Он опустил взгляд.

Бархатный шлафорк пропитался темным и липким. Из солнечного сплетения, чуть ниже сердца, торчал кол. Осколок мореного дуба. Часть руля, разлетевшегося в щепы при ударе. Штырь вошел глубоко, пробив ребра.

Кулибин коснулся дерева. Боли не было. Он скорее был удивлен.

— Эка невидаль… — прошептал он, наблюдая за щепой. — Руль-то… крепкий. Сам точил.

Рядом уже суетились. Адъютант упал на колени перед княжной, плечом отшвырнув старика в сторону.

— Лекаря! — дикий вопль. — Она ранена!

Ее подняли и понесли. Кто-то наступил Кулибину на руку и даже не заметил. О нем забыли. Старый механик как сломанная деталь, валяющаяся в грязи рядом с разбитым механизмом.

Он лежал на спине, глядя в кружащееся небо.

Повернув голову, он увидел машину. Поверженный, жалкий медный зверь лежал на боку. Колеса не крутились. Сердце остыло.

— Прости, Григорий, — выдохнул он. — Не уберег. Ни ее. Ни себя. Ни мечту.

Перед глазами поплыл туман. Но сквозь эту пелену он увидел цех. Огромный, залитый светом. Ряды станков-автоматов. Сотни машин, сходящих с гришинского конвейера. Идеальные, блестящие и без единого изъяна.

Он улыбнулся этому видению.

— Они поедут… — прошептал он последним усилием угасающей воли. — Все равно поедут.

Сердце, изношенное годами борьбы, надежд, разочарований и этой последней, смертельной гонкой, с трудом справлялось.

Свет померк.

Глава 8

Время в каменном мешке утратило линейность. Ни утра, ни вечера — сплошная бесконечная серость. Подвалы генерал-губернаторского дома мало напоминали обычную тюрьму; здесь держали тех, чьи имена произносят шепотом.

Воняло мышиным духом. Привинченная к полу койка жесткостью могла поспорить с гранитом, а тонкое одеяло совершенно не спасало от холода, тянущего снизу.

Одиночество давило. Собственные мысли заставляли нервничать все сильнее.

Баланда с редкими капустными листьями и кусок черствого хлеба, появлявшиеся дважды в день, поддерживали жизнь в теле, однако душу изводил иной голод, информационный вакуум. Жив ли Кулибин? Что с Екатериной? Какой приговор мне уже подписали где-то там, наверху?

Попытки разговорить охрану не увенчались успехом. Угрюмые солдаты гарнизонной стражи, сменявшиеся каждые четыре часа, напоминали заводные куклы: молча ставили миску, забирали ведро, гремели засовами.

— Эй, служивый! — вцепившись в решетку, кричал я в спину уходящему конвоиру. — Хоть слово скажи! Что в городе слышно?

И только шаги, затихающие в коридоре, служили ответом. Эта немота сводила с ума, превращая меня в человека, заранее вычеркнутого из списков живых.

Спасаясь от безумия, я цеплялся за простые образы. Горячая ванна с пеной. Свежая, хрустящая крахмалом рубашка. Утренний кофе. Доходяга.

Наверняка мой кот уже оккупировал кабинет в поместье, а Прошку отправили в Петербург, вот он и таскает коту сметану с кухни. При мысли о мальчишке губы тронула болезненная усмешка. Прошка видел арест. Плакал, небось. Толстой, должно быть, рвет и мечет, поднимая связи. А Юсуповы? Неужели оставили меня на растерзание?

Пять шагов от двери до стены. Разворот. Пять шагов обратно. Разум, словно заклинивший механизм, срывался с зубцов и возвращал меня к перевернутой машине.

Изуродована? Шрамы? Если так — пиши пропало. Ни талант, ни деньги, ни монарший вензель не станут щитом. Женщина способна простить растрату или измену, однако потерю красоты — никогда. Для нее я теперь чудовище.

А Кулибин? Смерть старика ляжет на мою совесть несмываемым пятном. Я втянул его в эту гонку, дал надежду, которая его и погубила. Отчаяние подступало к горлу.

На третьи сутки вместо скрипа «кормушки», я услышал протяжный, надрывный скрип петель широко распахнутой двери.

Резкий свет фонаря ударил по глазам. На пороге высился незнакомый офицер. Адъютантский мундир, аксельбант.

— На выход, — бросил он, даже не удостоив меня взглядом.

Ни титулов, ни званий. Команда как псу.

Ноги, затекшие от холода, слушались плохо, когда я шагнул в коридор. Ладонь скользнула по щеке — трехдневная щетина кололась. Грязный, мятый, пропитанный тюремным смрадом — не лучший видок, однако.

Двое солдат молча пристроились по бокам.

— Вперед.

Я ждал поворота к лестнице, ведущей в нижние уровни, где воздух тяжел от запаха крови и проводят допросы с пристрастием. Однако, миновав тяжелую дверь, конвой свернул вверх.

К свету.

С каждым пролетом сырость подземелья отступала, вытесняемая запахами воска и табака. Под сапогами вместо склизкого камня заскрипело дерево, а затем шаг смягчили ковровые дорожки. Мы поднялись на второй этаж, где мелькали люди в партикулярном платье.

Маршрут вселял осторожный оптимизм. На плаху или дыбу ведут другими путями, как мне кажется. Значит, предстоит разговор с кем-то из верхушки — кто принимает решения и не брезгует запачкать руки общением с арестантом.

Череда пустых коридоров, в которых эхо шагов тонуло в мягком ворсе, казалась бесконечной. Пульс частил, разгоняя кровь. Кто там? Губернатор? Столичный следователь? Или сам Император соизволил вершить суд?

Офицер остановился перед высокой двустворчатой дверью красного дерева. Одернул мундир. Постучал.

— Войдите! — донесся изнутри властный бас.

Адъютант распахнул створку и отступил, освобождая проход.

— Прошу.

После сырого подземелья кабинет приятно радовал глаз. Высокая лепнина, темно-зеленый штоф стен, тяжелые портьеры, рассекающие свет на слепящие полосы. Живое тепло от весело трещащих в камине поленьев.

За массивным столом красного дерева, заваленным бумагами, скрипело перо авторучки.

Человек, сидящий в центре этого бумажного бастиона, даже не поднял головы. Крупный почерк ложился на бумагу уверенными, размашистыми строками. Оставшись без конвоя посреди роскошной комнаты, я ощущал себя нашкодившим гимназистом перед директором. Эта внезапная свобода в четырех стенах неожиданно пугала.

Хозяин кабинета мало походил на лощеных штабных шаркунов, полирующих паркет Зимнего. Мощные покатые плечи распирали простой зеленый мундир, лишенный орденской мишуры. Крупная голова с гривой темных волос, прихваченных ранним инеем седины, покоилась на бычьей шее, выдавая в нем человека, привыкшего таранить препятствия, привыкшего отвечать за свои приказы головой.

Аккуратно отложив ручку, он наконец поднял глаза.

Взгляд тяжелый и пронизывающий. Умные, с хитринкой, глаза смотрели без злости или сочувствия. Он был мне знаком, я смутно припоминал, что мы встречались ранее, но потрясения последних дней меня выбили из колеи.

— Ну, здравствуйте, мастер Саламандра, — пророкотал он басом. — Присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий. И, боюсь, не самый приятный.

Небрежный, властный жест в сторону жесткого стула не допускал возражений.

Опускаясь на сиденье, я сцепил зубы, чтобы не поморщиться — затекшие мышцы отозвались ноющей болью. Спину, однако, я держал прямо. Выглядеть жалко я не собирался.

— Кто вы? — вопрос прозвучал резче, чем требовал этикет. Впрочем, мне уже нечего терять.

Уголки губ офицера дрогнули в усмешке, хотя взгляд остался серьезным. Правда, он удивился вопросу, но понял, что я его не узнал.

— А вы нетерпеливы, мастер. Для арестанта это порок. В каземате добродетелью считается смирение. Да и для ювелира… полагаю, качество не очень полезное.

Имени он не назвал. Просто продолжал внимательно осматривать мою тушку.

Выдержка мне изменила. Вопрос, выжигавший внутренности последние трое суток, сорвался с языка прежде, чем включился рассудок.