Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

— Что с ними?

— С кем? — лениво приподнял бровь офицер.

— С Кулибиным. С Великой княжной. Живы?

В его глазах мелькнуло уважение. Он наверное ждал мольбы о пощаде, клятв в невиновности или чего-то подобного, но явно не беспокойства о «подельниках».

— Вы бы о своей шее пеклись, мастер, — заметил он, выбивая пальцами дробь по столешнице. — Она сейчас тоньше волоса. Топор уже занесен. Гнев Государя страшен.

— Плевать на шею! — огрызнулся я, небрежно. — Я должен знать, кого я «убил».

Он изучал мое лицо, словно карту местности перед боем.

— Живы. Оба.

Невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку, разжались. Живы. Остальное не столь важно. Главное — живы.

— Теперь к делу, — тон собеседника изменился. Он придвинул к себе пухлую папку. — Меня интересует ваша машина. Чья это идя? Чье влияние?

Я расслабился после долгожданного известия. Стало как-то легче.

— Из головы. Мы с Иваном Петровичем придумали.

— Кто помогал? — взгляд сверлил насквозь. — Иностранцы? Французы? Англичане? Откуда чертежи двигателя? Чьи деньги, кроме княжеских?

— Ничьи. Только мы. Кулибин — гений механики. Я только дал направление. Финансы — наши и Юсуповых.

— Сами? — недоверчивое хмыканье. — Хотите убедить меня, что два русских кустаря — ювелир и выживший из ума старик — в сарае собрали аппарат, обгоняющий ветер?

— Именно так. Русский ум изворотлив, когда прижмет.

— И никаких сообщников? Никаких «доброжелателей» из-за границы, подсказавших, как превратить экипаж в орудие для смерти сестры Императора?

— Это наверняка случайность! — я вскочил, забыв о субординации. — Я уверен в этом! Спешка, черт бы ее побрал! Никакого умысла быть не может. Это явно трагическое стечение обстоятельств!

Офицер даже не шелохнулся, пропустив мою вспышку мимо ушей.

— Сядьте.

Тихая команда пригвоздила меня обратно к стулу.

— Я верю вам, — неожиданно произнес он, меняя гнев на милость. — Верю, что умысла не было. Но факт есть факт: машина перевернулась. Моя задача — выяснить причину. Конструктивный просчет… или чья-то злая воля.

Папка закрылась. Офицер откинулся в кресле, и официальная маска сползла с его лица.

— Знаете, Саламандра, — задумчиво протянул он. — У вас светлая голова. Я оценил это еще по докладу об уральских делах.

Я напрягся.

Уральские дела. Ревизия. Тайная операция, о которой знали не многие: я, Император и Сперанский. Еще адъютант и Толстой. Вряд ли больше. И еще тот генерал на месте событий. Тот, кому я слал шифровки о «конском хвосте» в отчетах и кого пытался спасти от петли своими советами.

— Редко встретишь такую ясность мысли у штатского, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — Вы увидели в обыкновенных цифрах то, что я упустил в людях. Вы дали мне оружие против казнокрадов. И я этого не забуду. Я бы сказал, что ваше предупреждение спасло мне жизнь, я стал более щепетильным в этом деле, не рубил с плеча.

Разрозненные детали — львиная посадка головы, спокойная сила, знание секретной переписки — сразу спаялись в единый портрет. Ошибки быть не могло.

— Алексей Петрович? — прошептал я. — Генерал Ермолов?

Широкая, открытая русская улыбка преобразила его грубое лицо. Поднявшись из-за стола, он протянул мне свою огромную руку.

— Честь имею, — хмыкнул он. — Генерал-майор Ермолов. Государь поручил мне разгрести этот… бардак. Рад наконец встретиться лично, после того дела, мастер. Да и виделись мы ранее, правда вскользь. Жаль только, что сейчас в таких обстоятельствах…

Ладонь «железного генерала» оказалась неожиданно теплой, а хватка — стальной. Ермолов держал мою руку чуть дольше положенного, словно проверяя на излом: дрогнет или нет?

— Садитесь, Григорий Пантелеич. — Он тяжело опустился в кресло, жестом приглашая к неформальной беседе. — Поговорим по душам.

Опускаясь на стул, я ощутил, как внутри разжимается тугая пружина, державшая мышцы в тонусе последние трое суток. Назначение Ермолова главой следствия — добрый знак. Александр не скормил меня Аракчееву и не бросил на растерзание придворным шакалам. Он поручил дело человеку чести, для которого истина важнее повода для расправы.

— Удивлены? — перехватил мой взгляд генерал. — Полагали, я все еще гоняю казнокрадов по уральским чащобам?

— Я ждал вашего триумфального возвращения, Алексей Петрович. С арестами, кандалами и обозами конфискованного золота.

Усмешка Ермолова вышла горькой. Вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье, он припечатал его к столешнице.

— Триумф… На войне все прозрачно, мастер. Враг перед тобой, ты в седле. Атака — пан или пропал. А в столичных кабинетах победы тонут в бумагах.

Он устало посмотрел на меня.

— Ваш отчет — с цифрами, схемами, всей гнилью уральских приисков — я положил на стол Государю лично. Я проверил все. Каждая цифра там кричала о воровстве. И каков итог? Тишина. Дело похоронили в самых глубоких архивах. А мне вручили орден, похлопали по плечу и настоятельно рекомендовали «отдохнуть с дороги».

— Но там же хищения в миллионах! — возмущение выплеснулось само собой. — Это же подрыв экономики Империи!

— Там всплыли такие фамилии, Григорий, от которых даже мне стало дурно, — понизив голос, ответил он. — Кусовников и прочие — мелочь. Паутина тянется выше.

Ермолов покачал головой, будто отгоняя наваждение.

— Александр Павлович видать побоялся рубить этот узел. Слишком многие повязаны. Дерни за ниточку — обрушишь весь свод, спровоцируешь бунт элит. Было уже при его отце… Он предпочел закрыть глаза. Прикрыть гадюшник, вместо того чтобы выжечь его каленым железом. Змеи уцелели, мастер. И стали только злее от испуга.

Так вот почему налет на усадьбу сошел им с рук. Почувствовав безнаказанность и высокую протекцию, они перешли в наступление.

— Впрочем, оставим прошлое, — тряхнул головой генерал. — Сейчас на кону ваша голова. Положение у вас не завидное. Мария Федоровна жаждет крови «чудовища», едва не угробившего ее дочь. Аракчеев подливает масла в огонь, называя ваши машины дьявольщиной и угрозой устоям.

А вот это очень плохо. У Вдовствующей императрицы я и так был в легкой немилости, но теперь…

— А Государь?

— Император… в ярости, безусловно. Сестра для него — икона, он любит ее безумно. Однако он колеблется.

Ермолов подался вперед, впиваясь в меня взглядом.

— Объясните, мастер, что он нашел в вашей самобеглой коляске? Почему не велит сжечь ее и вас заодно? Я слышал, он говорил о ней как о… будущем России.

О как. Ермолов заметил интерес Государя в машинах?

— Потому что он видел ее ход, Алексей Петрович. Видел мощь, не знающую усталости. Он стратег и понимает, что армия, чьи обозы и пушки тянут механизмы, не требующие овса и отдыха, получит колоссальное преимущество. Это изменит сам лик войны.

— Железная повозка вместо доброго коня? — скептически хмыкнул генерал. — Сомнительно. Лошадь — живая, она вывезет на жилах. А железо… Под Тверью ваше железо подвело. И едва не стоило жизни Великой княжне.

— Наверняка случайность. Трагическая ошибка.

— Ошибка, цена которой — ваша жизнь, — парировал он. — Государь не хочет уничтожать прогресс, если видит в нем пользу, но виновные должны ответить. Кровь Романовых пролилась. Кто-то пойдет на плаху.

Голос Ермолова стал тише.

— Ваш старик, Кулибин… Пришел в себя. Дела плохи… вряд ли он сможет держать инструмент. Зато разум чист, как слеза.

Сердце сжалось. Бедный Иван Петрович.

— Что он говорит?

— Твердит одно и то же, как заведенный механизм. «Виноват я. Был за кучера. Не справился с норовом. А машина исправна. Старый дурак, руки дрогнули — вот и улетели». Берет все на себя, Григорий. Абсолютно все. Вину, грех, ответственность.

В кабинете стало тихо.

Кулибин — бог механики. Он чувствовал металл кожей, слышал дыхание машины. На ровном месте, без помех, он не мог «не справиться».

— Он выгораживает ее, — еле слышно прошептал я свою догадку.