Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Да, я чувствовал, что в этом времени эта песня вполне может стать негласным офицерским гимном. А всего-то и нужно было — поменять несколько слов, убрать неуместное упоминание «нервов» в припеве, добавить строчки про императорскую власть и верность короне.

А до этого я успел исполнить песню из фильма «Звезда пленительного счастья» — ту самую, про кавалергардов. Из-за нее некоторые старые служаки, уже изрядно употребившие горячительных напитков, откровенно прослезились и тоже выскакивали на крыльцо проветриться, пряча влажные глаза.

Видимо, им показалось мало эмоционального напряжения сегодняшнего дня, раз застолье застыло на месте с моим уходом. Но нужно отдать гусарам должное: как только бравые усачи видели, что я стою в тени и обнимаю даму, они мгновенно, с тактичностью, которой позавидовали бы дипломаты, ретировались обратно, стараясь не путаться под ногами. Ни одного сального смешка или комментария.

И все же, это общество начинало мне определенно нравиться. Того же майора Гаврилова я видел и раньше, на приеме у генерал-губернатора. Но там, в бальных залах, он крутился ужом и приторно любезничал с вдовой Кольберг, отчего вызвал у меня крайнюю степень брезгливости и отвращения. Теперь же я искренне удивлялся, насколько разительно переменилось мое мнение о нем.

И тут, по прошествии этих пятнадцати минут нашего с Настей тихого единения, тишину ночной улицы разорвал грохот.

Вокруг начало происходить нечто невообразимое для сонного губернского городка. Из-за поворота, высекая копытами искры из мостовой, вылетели сразу три конные брички. Они затормозили так резко, что лошади взвились на дыбы. Из экипажей горохом посыпались городовые — я насчитал аж шесть человек в форменных шинелях, хотя до этого момента был свято уверен, что на весь Ярославль их от силы четверо.

Следом за ними, оступившись на кованой подножке кареты и едва не рухнув в грязь, вылез сам губернский полицмейстер — грузный, грозный. Выглядел, как обычно, благородно и неподкупно. Какой же обманчивый вид имел подполковник!

А еще через секунду из мрака вынырнул гусарский подполковник верхом на взмыленном жеребце. Он прискакал, немного отстав от полиции, и был не один — за его спиной тяжело дышали кони целого десятка вооруженных гусар.

Я инстинктивно задвинул Настю за свою спину, ничего не понимая.

— Где мой сын⁈ — резанул по ушам истошный, надорванный женский крик.

Голос доносился откуда-то сбоку, прямо из-за спин выстроившихся в цепь гусар. Вдова Кольберг.

Тяжелая дверь трактира с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На крыльцо, звеня шпорами, стремительно вынырнул майор Гаврилов. Его рука уже инстинктивно лежала на эфесе сабли. Хмель из него выветрился в одно мгновение, взгляд был холодным и цепким.

— Готов служить, господин подполковник, не признал сразу! — зычно бросил Гаврилов на французском в повисшую тишину. — Но позвольте спросить, господа, что здесь, дьявол побери, происходит⁈

Конный подполковник натянул поводья, заставляя лошадь гарцевать на месте, и поморщился.

— Антон Иванович… — нехотя, как-то до странного жеманно и пряча глаза, ответил гусарский командир Гаврилову. — Я здесь ни при чем. Я лишь выполняю личную просьбу господина губернского полицмейстера.

Для меня в одну секунду все стало кристально ясно. Пазл сошелся. Скорее всего, вся эта конная кавалькада во главе с полицмейстером и гусарским конвоем изначально мчалась за город, в сторону той самой поляны для дуэлей. Их вела обезумевшая от ужаса мать, до смерти боявшаяся потерять своего единственного, непутевого сына — свой последний якорь в этой жизни. Сколько заплатила! Или тут дело не в серебре, а в связях? Все могущество вдова применила, та так разнервничалась, что ударила своими возможностями, словно по воробьям из пушки?

Вероятно мы разминулись. Причем даже не специально. Просто кучер выбрал иную, более удобную дорогу, обойдя лесной массив по широкой дуге и пыльному проселочному тракту, чтобы заехать в Ярославль с той стороны, откуда было ближе к излюбленному гусарами трактиру.

И пока эти блюстители порядка прочесывали пустой лес, натыкаясь лишь на истоптанный снег и стреляные пыжи, а может и найдя следы крови… моей, между прочим… мы уже добрых полтора часа преспокойно пьянствовали, оглушенные собственными песнями и не замечая никакой суеты в городе. Поиск явно затянулся.

Толпа спешившихся городовых расступилась. Обойдя стороной храпящих гусарских коней, не сводя с меня тяжелого, свинцового взгляда, прямо к крыльцу шла… казалось, сама старуха Смерть.

Нет, я ее не испугался. Но вдова Кольберг в этот миг действительно могла бы вселить животный, парализующий страх в любого человека, который повидал в этой жизни чуть меньше моего. В того, кто еще ни разу по-настоящему не умирал, чтобы понять, каково это на самом деле.

— Где мой сын⁈ — как заведенная, мертвым, дребезжащим голосом твердила баронесса.

Она тяжело опиралась на свою массивную, окованную серебром трость, с глухим стуком вбивая ее в мостовую с каждым шагом. Я невольно опустил глаза, ожидая увидеть, как булыжники разлетаются в крошево под ударами этой с виду хрупкой, высохшей женщины. Я был почти уверен, что камни треснут — с такой яростной, нечеловеческой силой она их била, не жалея ни себя, ни дорогу. Удивительно, но брусчатка устояла.

— Мама⁈

Дверь трактира скрипнула. На порог вывалился тот, из-за кого, собственно, и поднялся весь этот грандиозный губернский сыр-бор. Молодой барон Кольберг, раскрасневшийся, слегка пьяный, с растрепанными волосами и расстегнутым воротом рубахи, ошарашенно уставился на мать.

И тут случилось непредвиденное. Увидев своего мальчика живым и невредимым, вдова, до этого момента державшаяся исключительно на стальном стержне материнского отчаяния, внезапно размякла. Словно из нее вынули пружину. Она качнулась и начала оседать прямо на те самые холодные, грязные камни, которые только что яростно пробивала своей тростью.

Все вокруг замерли, словно завороженные ледяным дыханием этой женщины, не в силах пошевелить и пальцем. Я оказался ближе всех. Бросив Настю, я рванулся вперед и успел подхватить падающую баронессу, тяжело перехватывая ее костлявое, невесомое тело на руки.

Резкое движение отдалось в плече ослепительной вспышкой боли.

— Чего стоите, доктор⁈ — рявкнул я в толпу гусар. — Берг, сюда!

Доктор, стоявший на крыльце, лишь глупо заморгал осоловелыми глазами. Он умудрился набраться сильнее всех. И как этот пьяный в стельку эскулап вообще порывался приехать ко мне вечером и менять повязку⁈ В каком состоянии он собирался ковыряться в моей ране?

— Вы же ранены, Дьячков! — вынырнул из оцепенения майор Гаврилов, бросаясь ко мне и решительно перехватывая из моих рук бесчувственную ношу.

И он был чертовски прав. После крепких объятий Насти, а теперь еще и после того, как я резко напряг простреленную мышцу, ловя вдову, я отчетливо почувствовал, как по руке под сюртуком побежала горячая струйка. Повязка промокла насквозь. Надо же было додуматься — потащиться на попойку сразу после того, как свинцовая пуля вырвала из меня клок живой плоти. Старый дурак!

Гаврилов легко занес баронессу в трактир. Половые, быстро оценив ситуацию, в мгновение ока смели с ближайшего дубового стола грязную посуду и раскатали поверх него чистую белоснежную скатерть. Туда старушку и уложили.

Молодой барон тут же рухнул перед столом на колени, схватил бессильно свесившуюся руку матери и принялся что-то бессвязно причитать, размазывая по щекам пьяные слезы.

Следом за ним в зал вломился еще один персонаж. Он бесцеремонно, словно тоже частично лишился рассудка, расталкивал локтями толпящихся и отчаянно ничего не понимающих гусар. Это был тот самый грузный мужик, Афанасий, который еще утром пытался предотвратить нашу дуэль. Доверенное лицо семьи.

Баронесса с хрипом втянула воздух. Приоткрыла один глаз, затем второй. Расфокусированный взгляд заметался по бревенчатому потолку, потом сфокусировался на залитом слезами лице сына. Рядом тяжело дышал Афанасий.