Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Мышцы свело судорогой. Боль резанула так, что перед глазами на секунду потемнело, но я лишь сильнее стиснул зубы, со свистом втягивая холодный воздух сквозь ноздри.

— Сударь, я хотел… — в самый неудобный момент подошел Кольберг.

— Не сей-час! — процедил я сквозь зубы, силясь не заорать.

Мой оппонент понял, что со мной происходит, отошел в сторону.

Как-то мне не особо понравилось отдаваться в руки коновалу. Доктор… нет не тот он человек, чтобы доверять свою жизнь. Ну ладно, не жизнь, но здоровье, точно. Так что от услуг доктора я решительно отказался.

А еще не только потому, что не доверял его рукам — может я и не прав и Берг справился бы не хуже, а швы наложил бы даже ровнее. Но я должен был контролировать процесс сам, чтобы вычистить из раны каждый волосок.

Я взял проспиртованную иглу. Проткнул собственные разошедшиеся края кожи. Ощущение того, как сталь с хрустом прошивает живую плоть, а следом тянется суровая нитка, было омерзительным. Но терпеть можно. На войне я и не такое стерпел.

В прошлой жизни я видел, как в американских боевиках некий буржуазный воин Рэмбо сурово зашивает сам себя, и зрители в кинотеатрах восхищенно ахали, глядя на выдержку ветерана Вьетнама. Мол, вот это мужик!

И почему-то все напрочь забывали, какую адскую, нечеловеческую боль приходилось молча терпеть нашим советским солдатам в годы Великой Отечественной, зашивая себя в окопах без всякой бравады. Вот где был настоящий героизм. А сколько было всего остального? Какой там нахрен Рембо, который одной пулей двадцать шерифов укладывает. Мы Берлин брали!

Я сделал последний узел, затянул его зубами и пальцами, и только тогда позволил доктору наложить тугую повязку. Вот что сам бы не смог сделать, так это.

Все время за моими манипуляциями наблюдали и доктор, но тот спокойно, даже с профессиональным интересом, порой помогая. Но Кольберг… да и Аркадий… Вот их я удивил. Смотрели на меня, как, наверное, американские подростки должны были смотреть на прилетевшего супермена.

Тьфу! И что эти гады в голову лезут?

— Господа! — вдруг раздался звонкий, слегка истеричный голос.

Я поднял голову. Молодой барон Кольберг стоял в нескольких шагах от нас. Его глаза были расширены, в них еще плескался шальной адреналиновый шок от пережитого выстрела и от того первобытного зрелища самозашивания, за которым он только что завороженно наблюдал.

— А не отправиться ли нам в трактир⁈ — весело, с нервным смешком воскликнул барон.

— Отличная мысль, барон! — тут же с энтузиазмом поддержал его Ловишников. Затем он моргнул, словно стряхнув наваждение, и с тревогой посмотрел на мое окровавленное плечо. — Сергей Федорович… а вы в состоянии?

Взгляд офицера лейб-гвардии метнулся к Бергу.

— Если господин Дьячков не будет активно дергать рукой, а вечером я навещу его и сменю повязку, то он вполне может составить господам компанию, — авторитетно заявил доктор, убирая свои нехитрые инструменты.

Я смотрел на Берга и чувствовал глухое разочарование. С каждой минутой мне все меньше хотелось связываться с этим человеком. Я ему рассказываю про гипсовые повязки, всерьез готовлюсь открыть тайны современной полевой хирургии, а он проявляет такую преступную халатность… Ни спирта, ни чистоты. Невнимательный, не готовый к реальной крови лекарь.

— Едем в трактир, — сухо кивнул я, набрасывая сюртук на левое плечо. — Но, господа, вы угощаете, а я…

— А вы споете нам! — подхватил барон. — Если позволит ранение.

Ну право слово, подросток. От моих учеников в своем возрастном развитии отошел недалеко.

— За примирение, господа! — раскатисто, перекрывая трактирный гул, гаркнул майор Гаврилов.

Как старший по возрасту — впрочем, и по чину тоже, — он взял на себя право первого тоста. Каким-то непостижимым, чисто армейским волшебством, пока мы еще только ехали с места дуэли, в этот трактир уже начала стекаться публика. В основном это были гусары, которых Гаврилов, словно заботливая гусыня своих птенцов, безошибочно вывел на водопой. Водопой… как же это понятие подходит к происходящему!

Трактир встретил нас спертым, тяжелым духом: пахло жареным луком, кислым пивом, мокрой шерстью шинелей и дешевым табаком. В очаге трещали поленья, бросая багровые отсветы на закопченный потолок.

Я, конечно, тоже пригубил вина. Но запрокидывать голову и показательно переворачивать кубок не стал. Мне совершенно не требовалось демонстрировать окружающим, какой я лихой молодец и что способен за один присест влить в луженую глотку все четыреста граммов, плескавшиеся в тяжелом стеклянном бокале. Хмель сейчас был моим врагом, а пульсирующее болью правое плечо требовало ясной головы.

— Офицеры-россияне, пусть корона воссияет, за Россию, государя, до конца!.. — грянули над столами нестройные, но мощные мужские голоса.

Второй раз всего пою, а слова, как минимум припев, уже знаю почти все офицеры, которые составляли львиную часть посетителей трактира. В какой-то момент, поддавшись общему милитаризированному настроению, насквозь пропитавшему прокуренный зал, меня слишком настойчиво попросили спеть. И я сдался.

Я пел, а сам чувствовал, как под сукном сюртука неприятно тянет швы. Повязку давно пора было менять. Но доктор Берг, хлещущий наравне с гусарами подогретое вино, был сейчас настолько «не комильфо», что доверить ему свою рану во второй раз я бы не решился ни при каких обстоятельствах.

Хорошо еще, что минут через пятнадцать после нашего приезда я умудрился перехватить на улице юркого, чумазого мальчишку. Всунув в его ледяную ладошку медный пятачок, я дал строгое распоряжение: со всех ног бежать к Анастасии Григорьевне и передать, что со мной все в полном порядке, жив-здоров, пусть ни о чем не переживает.

Так хоть перед своей любимой женщиной долг выполнил. А то было бы не очень правильно, быть тут и пить вино, пока она изводится в незнании, как прошла дуэль.

И вот теперь, после нескольких исполненных с надрывом песен, когда эмоции в зале накалились до предела, я аккуратно протиснулся между сдвинутыми лавками и вышел на крыльцо — глотнуть морозного, обжигающего легкие воздуха избавления от трактирной затхлости.

Дверь за спиной захлопнулась, отрезая гул голосов. Я поднял голову, жадно втягивая носом свежесть, и тут же встретился взглядом со своей любимой.

— Настя? — выдохнул я, не веря собственным глазам.

Да, это была она. Тонкая фигурка, закутанная в платок, пряталась неподалеку, в густой, черной тени соседнего каменного здания. Моя будущая жена шагнула из-за угла. Увидев меня, живого и стоящего на ногах, она жалобно скривила губки, лицо ее исказилось от хлынувших слез. Бедная моя девочка.

Сначала она сделала два робких, неуверенных шага навстречу, словно боясь, а потом сорвалась на бег. Настя врезалась в меня с такой силой и так отчаянно, крепко обхватила руками за шею, что я физически почувствовал, как под моей рубахой лопнул недостаточно крепкий узел. Горячая кровь вперемешку с сукровицей мгновенно просочилась сквозь свежие бинты, обжигая кожу липкой влагой.

Я готов был прямо здесь истечь кровью до последней капли, лишь бы эти будоражащие сознание, искренние объятия не заканчивались никогда. Я стиснул ее в ответ здоровой рукой, зарываясь лицом в пахнущие морозом и чем-то неуловимо цветочным волосы.

— Я так переживала за тебя… Так укоряла себя, что утром отпустила и даже не поняла, куда ты вообще уходишь! — навзрыд, глотая слезы, затараторила Настя мне в грудь.

Я ничего не отвечал. Просто гладил ее по вздрагивающей спине. Есть такие моменты, когда женщине жизненно необходимо просто выговориться, выплакать свой страх, а мужчине нужно лишь крепко ее держать. Слова сейчас имели глубоко второстепенное значение. Любовь доказывается не красивыми речами, а поступками и вот этим безмолвным, надежным теплом.

Мы простояли так в темноте улицы минут пятнадцать. Трактирная дверь то и дело приоткрывалась — некоторые разгоряченные вином гусары выходили на крыльцо покурить и посмотреть, куда это я запропастился. Наверняка хотели затащить меня обратно, чтобы в третий раз спеть чуть поправленную мной песню Олега Газманова «Офицеры».