Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

— Ну где же вы? Я уже вас заждался! Вы бы так могли и опоздать на собственную смерть, сударь, — с легким, почти аристократическим укором произнес мой секундант, Аркадий Игнатьевич, когда я, тяжело дыша и стряхивая с сюртука листья, словно черт из табакерки вывалился из леса прямо на грунтовую дорогу.

Я замер, подняв руку в примирительном жесте, и напряженно прислушался к лесу. Буквально минуту назад я отчетливо слышал за спиной, как с треском ломаются сухие кусты и ветки под тяжелыми сапогами моих преследователей. А сейчас… сейчас в утреннем лесу всё было подозрительно тихо. Лишь птички пели.

Неужели у этих продажных псов всё-таки хватило остатков ума не выдавать себя, затихариться в кустах и не показываться на глаза боевому офицеру лейб-гвардии Казачьего полка? Да еще и находившемуся в сопровождении двух рослых, усатых казаков из личного конвоя — таких до боли знакомых, хмурых и «приветливых», уже инстинктивно положивших ладони на рукояти своих шашек при моем внезапном появлении.

Одно дело — крутить на темной улице одинокого штатского Дьячкова, и совсем другое — лезть на гвардию. Тут, в лесу, казаки церемониться не станут, зарубят на месте без суда и следствия.

— Поехали быстрее, Аркадий, — хрипло выдохнул я, подходя к нашему экипажу и кивая казакам. — А то наша дуэль, стараниями некоторых очень заботливых родственников, сегодня действительно рискует не состояться.

Мы выехали прямо на поляну, где нас уже ждали. Выйдя из кареты на влажную от утренней росы траву, я первым делом взглянул на своего оппонента. Не думаю, что сыночек Кольбергов — гениальный актер, но сейчас на его лице читалась явная растерянность. Он был удивлен не фактом нашего опоздания, которое само по себе считалось не просто неприличным, но и проявлением трусости. Он был удивлен тем, что мы «вообще приехали». Тем, что меня не задержали, не бросили в кутузку.

Но это я читал лишь по его мимике и жестам. Разговаривать до барьера нам было не положено.

— Господа, вы заставили нас ждать. Надеюсь, задержка была вызвана исключительно трудностями в поиске места для дуэли? — сухо, но вежливо произнес секундант Кольберга.

Секундант барона не был юнцом. Рассудительный, цепкий взгляд, возраст — вряд ли старше тридцати. В чинах — капитан. И тоже гусар, что наводило на очевидную мысль: секундантом Кольберга выступает его непосредственный командир.

Вот так лихие русские кавалеристы, и особенно их отцы-командиры, потакают таким глупостям, как дуэли. Насколько рациональнее было бы использовать свои навыки точной стрельбы на поле боя, а не дырявить друг друга на лесных полянах! Ну да ладно. Пусть я и призван в какой-то мере изменить этот мир, но полностью его переделать и заложить в эти горячие головы новую мораль у меня не получится.

Я хотел жить. Как и любое нормальное существо, уж тем более, что человек. И уж точно не собирался умирать здесь только потому, что кому-то вздумалось поиграть в оскорбленную честь. Я не видел никакого великого смысла в том, чтобы убить человека вот так, походя.

И, признаться, мне было банально жаль этого мальчишку, который потерялся в интригах своей могущественной матери. Таких дураков только нормальная, полноценная военная служба может хоть как-то выпрямить.

Я улучил момент. Пока наши секунданты выбирали, чью же пару дуэльных пистолетов использовать сегодня, я неспешно прошел мимо доктора Берга — тот откровенно скучал, опираясь на свой саквояж, взятый на случай, если придется спасать раненого.

Я не стал подходить к Кольбергу вплотную. Остановился на таком расстоянии, чтобы меня мог услышать только он один, и, не глядя на него, произнес вполголоса:

— Я знаю тайну вашего происхождения. Знаю, кто ваш истинный отец. А еще знаю, что ваша матушка, дабы не допустить дуэли, вступила в сговор с полицмейстером и приказала меня арестовать. Но, как видите, я сбежал. Если хотите моего совета — и если мы оба сегодня останемся живы, — я к вашим услугам.

Сказав это, я резко отвернулся и сделал вид, что с глубоким упоением любуюсь двумя кривоватыми березками на краю поляны. Шах и мат, барон.

Наши секунданты тем временем о чем-то переговаривались, причем вполне дружелюбно. Улыбались, только что в голос не смеялись. Словно господа офицеры просто решили встретиться рано утром, полюбоваться рассветом и подышать свежим воздухом.

Не хватало еще цыган с гитарами. Впрочем, в карете у Аркадия пара бутылок шампанского имелась. Между прочим, пока что это вино не пользовалось здесь бешеной популярностью. Может, из-за перебоев с поставками из Франции, а может, наши доблестные воины еще не побывали в Париже и не распробовали игристое в полной мере.

— Господа! — голос секунданта Кольберга прозвучал неожиданно громко, заставив птиц сорваться с веток. — Прошу вас подумать. Невозможно ли примирение?

Я впервые с того момента, как сбросил на противника словесную бомбу, посмотрел на Кольберга.

Он стоял ни жив ни мертв. Побледнел так, что сливался с утренним туманом, глаза опустил в землю. Наверняка сейчас в его юной голове со скрежетом проворачивались шестеренки, пытаясь переварить услышанное.

Не знаю, что ударило по нему сильнее: мои слова о том, что барон — не его отец, или осознание того факта, что матушка в очередной раз влезла в его жизнь, попытавшись решить дело чужими руками. Ведь если я сейчас во всеуслышание заявлю о полицейской засаде, позора Кольберг не оберется до конца своих дней. В полку ему этого не простят.

— Господа, ответьте же! Согласием или отрицанием, но ответьте! — поторопил Аркадий, чувствуя повисшее напряжение.

Я выдержал театральную паузу, глядя на поникшего юношу.

— Я готов простить барона Кольберга, — ровным, спокойным голосом высказал я свою позицию. — И забыть об инциденте. Если он, разумеется, принесет свои извинения.

И вот как получается: я снова заложник обстоятельств. Ждем, господин барон. Выбор за вами.

Неужели он решил меня убить? Убить, чтобы вместе со мной умерла и та тайна, которую я ему только что открыл? Но с такими мелко дрожащими руками, с такой нетвердой, проваливающейся походкой — разве можно всерьез рассчитывать на победу в дуэли?

Или он решил умереть сам? Выбрал столь изощренную форму самоубийства, чтобы позволить мне выстрелить и попасть, смыв кровью позор своего происхождения?

Мы встали спина к спине у воткнутой в землю гусарской сабли, обозначавшей центр позиции. Начали отсчитывать каждый свои десять шагов.

Русская дуэль — самая злая дуэль. Дистанция, с которой дозволяется открывать огонь, столь мала, что если кто-либо твердо решил упокоить своего противника, у него есть на это все шансы. Именно поэтому большинство поединков в империи заканчиваются либо выстрелами в воздух, либо нарочито мимо — доказывать свою храбрость смертью из-за пустяка дураков мало.

Отсчитав положенные десять шагов, мы развернулись лицом друг к другу. Оба встали в пол-оборота, прижимая свободную руку к груди, чтобы максимально уменьшить зону поражения и хоть как-то прикрыть сердце самим пистолетом.

— Сходитесь! — прозвучала резкая команда секунданта.

Я сделал первый шаг. Мой противник последовал моему примеру, хотя и заметно замешкался. Еще шаг. И еще…

Кольберг дернул рукой, начиная выводить тяжелый пистолет на линию прицеливания. Длинное дуло гладкоствольного, абсолютно непредсказуемого оружия уставилось в мою сторону — туда, куда Бог пошлет пулю.

Я пока даже не показывал вида, что собираюсь стрелять. Пусть расстояние и мало, но гарантированно попасть с него можно лишь в том случае, если превосходно знаешь конкретно этот ствол, да еще и обладаешь отменным навыком.

Оружейники часто делают дуэльные пистолеты так, чтобы разлет на дистанции доходил до полуметра, чтобы дуэлянт до последней секунды не знал, куда именно полетит свинец. Хотя тут всегда лотерея. Вполне может оказаться, что мастер не схалтурил, а добросовестно собрал качественный гладкоствол, бьющий точно в цель на коротких дистанциях.