— Сейчас хочу на фельдшера, — сказал я. — А потом, летом, попробую держать испытание на звание лекаря.
— Похвальное дело, — сказал Коновалов. — Что ж. Я не против. Решаю не я один. Есть комиссия — три врача, заседают в середине октября. Если будете отвечать так, как сейчас, и пройдете практику, все будет хорошо. Я напишу представление.
Он поднялся из-за стола — грузно, с усилием, придерживаясь левой рукой за край. Ростом он оказался невысок, но широк в плечах — когда-то, видимо, был крепким мужчиной. Правую руку он привычно держал чуть в стороне, как держат нечто, что мешает, но от чего не избавишься.
— Пойдёмте, — сказал он. — Оформим бумаги.
Мы вернулись в канцелярию. Секретарша подняла голову от машинки.
— Зина, — сказал Коновалов. — Сделайте бумаги на Вадима Александровича. Заявление на допуск к экстернату в свободной форме. Продиктуйте ему, что писать.
— Хорошо, Иван Карлович.
Коновалов повернулся ко мне.
— Заявление, копия вида на жительство — принесёте, аттестат — тоже. Медицинское свидетельство получите у любого участкового врача.
Он помолчал.
— Удачи.
И ушёл по коридору обратно к себе.
Зина заправила в машинку чистый лист, повернулась ко мне.
— Полное имя?
— Дмитриев Вадим Александрович.
Она начала печатать — быстро, двумя пальцами. Потом остановилась. Пальцы замерли над клавишами.
— Подождите, — сказала она.
Встала, прошла к шкафу, порылась в стопке бумаг на верхней полке и вытащила какой-то лист. Прочитала, шевеля губами. Лицо у нее изменилось.
— Простите. Одну минуту.
И вышла из канцелярии с этим листом в руке. Дверь не закрыла.
Я остался сидеть на стуле с продавленным сиденьем, глядя по сторонам. Из коридора доносились шаги, потом — приглушённый разговор за дверью Коновалова. Слов я не разобрал.
Прошла минута. Две. Три. Что вообще происходит?
Зина вернулась. За ней — Коновалов. Лицо — мрачное.
— Дмитриев, — сказал он. — Зайдите ко мне.
* * *
Примечание.
Евгений Филиппович Азеф — революционер, один из руководителей партии эсеров и одновременно агент Департамента полиции. Известен как «король провокаторов».
Глава 6
Я встал и пошёл за ним.
В кабинете он сел за стол, положил перед собой тот самый лист.
— Вот какое дело, — сказал Коновалов. — Оказывается, на днях к нам поступила бумага. Циркулярное предписание. Не только к нам — ко всем учебным заведениям медицинского профиля по Петербургу. Такое бывает. Хотя очень-очень редко.
Он поднял глаза.
— В этой бумаге указано, что лицо под именем Дмитриев Вадим Александрович, мещанин, является политически неблагонадёжным. Что данное лицо может использовать медицинский статус для совершения противоправных деяний. И что ему надлежит отказывать в приёме на обучение и в трудоустройстве в медицинских учреждениях.
Он сделал паузу.
— Отказывать без объяснения причин. Я нарушаю предписание, рассказывая вам об этом.
Я промолчал.
— Не знаю, правда это или нет, — сказал Коновалов. — Может, правда. Может, кто-то вас оговорил. Бывает и так. Я слишком много прожил, чтобы доверять министерским бумажкам. — Он сложил лист пополам. — Но я подчиняюсь предписаниям. У меня нет возможности их игнорировать.
— Я понимаю, — произнес я.
— И вот ещё что, — добавил он, пристально глядя мне в глаза. — Вы пришли сюда и прекрасно отвечали на вопросы. Показали знания, каких я не видел у иных фельдшеров с двадцатилетним стажем. И при этом на вас — циркулярная бумага о неблагонадёжности. Согласитесь, это выглядит… несколько странно. Надеюсь, вы не совершили ничего ужасного.
Я встал.
— Благодарю вас за время, Иван Карлович. Ничего плохого я действительно не совершил.
А что мне еще было сказать?
Он кивнул.
— Если разберетесь с этой проблемой, приходите. Врачей и фельдшеров страшно не хватает. А хороших — еще сильнее.
Я вышел из кабинета и спустился по скрипучим ступеням крыльца и оказался во дворе Обуховской больницы. По двору шли, где-то хлопнула дверь, у ворот стояла карета с красным крестом.
Двор Обуховской больницы остался за спиной. Я вышел на набережную Фонтанки и зашагал к Невскому.
Вот, значит, как. Циркулярное предписание. По всем медицинским учреждениям Петербурга. Фамилия «Дмитриев», мещанин, политически неблагонадёжен. Надлежит отказывать.
Я шёл быстро, не разбирая дороги. Мимо проплывали фасады домов, вывески лавок, чья-то пролётка обогнала меня.
Извеков. Конечно. Извеков-старший, вице-директор Департамента. «Перекрою тебе кислород в медицине Петербурга навсегда», — сказал мне тогда мой бывший начальник. Не соврал! Племянник попросил дядю, дядя подписал бумагу, бумага разошлась по городу. Всё просто. Всё чисто. Политическая неблагонадёжность — самая удобная формулировка. Не нужно доказательств, не нужно суда, не нужно даже конкретных обвинений. Неблагонадёжен, и точка.
Не просто отказ. Не просто закрытая дверь. Циркуляр — это документ, который подшит в канцелярии каждого медицинского учреждения города. Он лежит в папке, и каждый раз, когда я назову свою фамилию, какая-нибудь Зина достанет этот лист, побледнеет и выйдет к начальству. И начальство — любое начальство, хоть Коновалов, хоть кто угодно другой — скажет: «Извините, Дмитриев. Предписание». И будет прав. Потому что ссориться с Департаментом не станет никто.
Тварь, подумал я об Извекове. Ублюдок. Как бы хорошо было бы встретиться с тобой в темном переулке. Может, жизнь еще сведет.
Костров предупреждал. Я не то чтобы не верил — верил. Но одно дело слышать «забудьте о медицине», и совсем другое — увидеть это собственными глазами.
Я свернул на Загородный проспект. Народу здесь было побольше. Шли чиновники в шинелях, курсистки с книжками, мастеровые в замасленных картузах. Обычный день. Жизнь, которая текла мимо меня, как Фонтанка мимо больничных стен.
Итак. Академия — закрыта. Фельдшерские курсы при Обуховской — закрыты. Что ещё остаётся? Земские больницы? Частные лечебницы? Благотворительные приюты? Циркуляр разослан «по всем учебным заведениям медицинского профиля». Всем. Значит — везде. Так, получается?
Костров сказал: «Забудьте». Коновалов сказал: «Если разберётесь с проблемой — приходите». Один честно говорил, что выхода нет. Второй — что выход есть, но не здесь. Оба, в сущности, имели в виду одно и то же: прямо сейчас я бессилен.
И большой, очень большой вопрос — ограничится ли Извеков этим.
Костров говорил осторожно, подбирая слова. «Будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми». «С теми, кто переходил дорогу Извекову, случались разные неприятности».
Я перешёл Невский и двинулся по Литейному в сторону Суворовского. Шёл размеренно, не торопясь. Торопиться мне было некуда.
На углу я остановился, пропуская конку. Вагон тащили две лошади — одна каурая, другая вороная. Кондуктор дремал на задней площадке. Я машинально посмотрел назад.
Человек в сером пальто стоял шагах в тридцати от меня.
Ничего особенного. Мужчина средних лет. Среднего роста. Средней комплекции. Лицо — из тех, что забываешь сразу после того, как отвёл взгляд. Ни усов, ни бороды, ни примет. Серое пальто, тёмная шляпа, надвинутая на лоб. На бродягу или бандита не похож. Стоял и смотрел на витрину табачной лавки.
Но что-то в нем было не так.
Я пошёл дальше и свернул направо. Через квартал оглянулся снова.
Серое пальто. Та же шляпа. Те же плюс-минус тридцать шагов.
Совпадение? Два человека идут в одном направлении — что тут необычного? В Петербурге полтора миллиона жителей, и все они куда-то идут. Но я свернул с Литейного, и он свернул. Я прибавил шагу — и дистанция осталась почти прежней. Не сократилась и не увеличилась.
