Из коридора на меня смотрели лица, бледные и растерянные. Захар протиснулся вперед, глянул на неподвижное тело на столе и на меня.
— Мертв? — спросил он хрипло.
Я кивнул.
— Тяжелейшая черепная травма, — сказал я. — Тут ничего нельзя было сделать. Ничего.
Захар выругался сквозь зубы. Повернулся к своим.
— Убирайте. Быстро. И народ пусть…
Он не договорил.
Из зала послышались крики.
Мы побежали туда и увидели, что к нам пожаловала полиция.
Как вовремя, черт побери. Как все совпало — и смерть одно из бойцов, и облава.
В дверь вошли люди в шинелях с блестящими пуговицами. Городовые. Много — человек восемь-десять, а за ними угадывались еще фигуры. У нескольких в руках был револьвер.
— Полиция! — рявкнул он. — Всем стоять! Руки на виду!
Началось то, что обычно называют столпотворением. Кто-то метнулся к задней двери, но и оттуда уже выходили полицейские. Зрители загалдели, попятились к стенам. Городовые действовали быстро и слаженно — видно было, что облава подготовлена заранее. Они оттеснили толпу к дальней стене, встали цепью, начали проверять документы. Кто-то лез за паспортом, кто-то пытался объяснить, что попал сюда случайно, кто-то просто стоял с каменным лицом, понимая, что бежать некуда.
Меня взяли отдельно. Два городовых подошли к комнате, заглянули, увидели тело на столе, раскрытый саквояж, инструменты, склянки. Один из них, немолодой, с седыми бакенбардами, присвистнул.
— Это ты тут у нас лечил?
— Да, — сказал я.
А что мне было делать? Свидетелей уйма, и молчать они не будут. К тому же у полиции наверняка здесь были свои люди в толпе и раньше, в прошлые дни. Такие облавы без разведки не проводятся. Так что полиция знала давно, кто тут за что отвечает.
Захар много раз говорил, что с ней все решено, но видать ошибался. Или, скорее всего, это другое полицейское подразделение. То, которое деньги отсюда не получало.
— Ага, — полицейский посмотрел на мертвого, потом на меня. — Помощь, значит. Не ты ли ему помог помереть?
— Он погиб от удара затылком об пол. Я ничего не мог…
— Руки, — сказал второй городовой.
Мне завели руки за спину и щелкнули наручниками. Холодная сталь сомкнулась на запястьях. Рядом я видел, как то же самое делали с Захаром и я его людьми. Захар молчал, лицо было непроницаемым.
Нас вывели во двор. Было уже темно, моросил мелкий дождь. У ворот стояли две полицейские кареты и пролетка. Зрителей выпускали поодиночке, записав имена и адреса. Нас — Захара, еще пару десятков человек, включая бойцов, и меня, отвели к каретам.
Ко мне подошел человек, которого я не заметил раньше. Невысокий, в штатском пальто и котелке, с аккуратно подстриженными усами и маленькими внимательными глазами. Он некоторое время молча рассматривал меня, потом усмехнулся.
— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.
На вопрос это не похоже. Он знал, как меня зовут.
— Да, — ответил я.
— Надзиратель Оловянников, сыскная полиция, — представился он, не переставая усмехаться. — Я руковожу здесь.
Он помолчал, явно наслаждаясь моментом.
— Вот что я вам скажу. Сейчас вас отвезут в участок и оформят арест. А потом вы пойдете под суд. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях — незаконное врачевание, повлекшее смерть пациента. Это, голубчик, не двадцать рублей штрафа, как в прошлый раз. Это каторга. Вы понимаете, что такое каторга?
* * *
Конец второго тома
НО НЕ КОНЕЦ ЦИКЛА! ТРЕТИЙ ТОМ — https://author.today/reader/583042
