Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Уголь? — Рябинин приподнял бровь. — Уголь дают при отравлениях уже лет пятьдесят. Ничего нового.

— Обычный уголь и активированный — это две совершенно разные вещи. Обычный толченый уголь имеет пористость в несколько квадратных аршин на фунт. Мой — в несколько сотен раз больше. Разница — как между губкой и куском дерева. Обычный уголь впитывает каплю, мой — стакан. Это достигается обработкой хлоридом цинка при высокой температуре, примерно шестьсот градусов. Процесс разрушает внутреннюю структуру угля и создает огромное количество мельчайших пор, которые и захватывают токсины.

Рябинин надел очки и посмотрел на меня внимательнее.

— Продолжайте.

— Позвольте показать наглядно?

Он удивился, но кивнул. Я расстегнул саквояж и начал доставать принадлежности. Поставил на стол две колбы, банку с черным порошком, бутылку с водой и флакон метиленового синего.

— Метиленовый синий вам, полагаю, знаком, — сказал я, откупоривая флакон. — Если его развести в воде, избавиться от окраски обычными средствами практически невозможно. Он не осаждается, не разлагается и не выцветает. Идеальный индикатор адсорбции.

Я налил воду в обе колбы. В одну капнул метиленовый синий — три капли. Вода окрасилась в густой синий цвет. Рябинин наблюдал молча, сложив руки на груди.

— Это контрольный образец, — я указал на синюю колбу. — А теперь смотрите.

Я взял чайную ложку активированного угля, всыпал его во вторую колбу, добавил туда три капли красителя и несколько раз встряхнул. Черный порошок закружился в воде, как метель. Я поставил колбу на стол.

— Через несколько минут можно будет фильтровать, — сказал я. — Но результат виден уже сейчас.

И правда — уголь оседал на дно, а вода над ним заметно светлела, теряя синеву прямо на глазах. Рябинин подался вперед, разглядывая колбу.

Я положил фильтровальную бумагу в воронку, установил воронку на горлышко чистой колбы и осторожно перелил мутную жидкость. Черный порошок остался на бумаге. В колбу стекала вода — прозрачная, без малейшего следа синего красителя.

— Можете сравнить, — сказал я, ставя обе колбы рядом.

Контраст был разительным. Густо-синяя вода в первой колбе и кристально чистая — во второй. Рябинин взял вторую колбу, поднял к свету, посмотрел на просвет.

— Хм, — сказал он и поставил колбу обратно.

— Точно так же, — продолжил я, — активированный уголь связывает бактериальные токсины в кишечнике. При дизентерии, при холере, при любом кишечном отравлении. Он не убивает бактерии, но связывает то, что они выделяют, и выводит через кишечник. Средство дешевое, простое в изготовлении, не требует холодного хранения, не портится. Его можно прессовать в таблетки для удобства перевозки. Солдату достаточно проглотить несколько таблеток с водой. Противопоказаний нет, передозировка практически невозможна.

Рябинин снял очки, протер их полой мундира и снова надел.

— Скажите, Дмитриев, вы врач?

— Нет, — сказал я. — Не имею диплома.

— А кто вы по образованию?

— Окончил гимназию.

Он помолчал, глядя на колбы.

— То есть к медицине формального отношения не имеете.

— Формального — не имею. Но средство действует. Вы сами видите.

— Вижу, — согласился Рябинин. — Краситель из воды ваш порошок убирает убедительно. Но от красителя до дизентерии — дистанция огромного размера. Вы проводили клинические испытания?

— Нет. У меня нет ни лаборатории, ни доступа к больным. Именно поэтому я здесь.

Рябинин побарабанил пальцами по столу.

— Послушайте, я не сомневаюсь, что идея по меньшей мере интересная. Вы правы в одном — на фронте сейчас скверно. Газеты врут, разумеется. Пишут о победах, а мы тут получаем сводки о потерях, от которых волосы дыбом. Госпиталя забиты, медикаментов не хватает, врачей не хватает. Все это так.

Он встал и прошелся по кабинету, обогнув скелет с фуражкой.

— Но мы — комитет. Мы даем рекомендации. Мы не принимаем решений о снабжении армии. Это другое ведомство. Даже если я напишу восторженный отзыв о вашем угле, он ляжет в папку и будет там лежать, пока не истлеет. Чтобы ваше средство попало на фронт, нужно решение на уровне Военного министерства.

Я помрачнел. От комитета ожидалось гораздо большего.

— Однако, — Рябинин остановился у окна и повернулся ко мне, — подождите здесь. Я должен кое с кем поговорить.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один среди бумаг, книг и скелета. За стеной стучала пишущая машинка. Откуда-то снизу доносились голоса и хлопанье дверей. Я посмотрел на колбы, стоящие на столе, — синяя и прозрачная, бок о бок. Метиленовый синий, анилиновый краситель, впервые синтезированный Генрихом Каро в 1876 году. Используется для окрашивания тканей, для микроскопии, для лечения малярии. Сегодня он мне помог… но вот хватит ли этой помощи.

Минуты тянулись медленно. Пять. Десять. Пятнадцать. Я хотел убрать колбы и прочее в саквояж, но передумал — вдруг Рябинин приведет кого-то и придется показывать опыт заново. Двадцать минут. За окном зазвонил колокол.

Дверь открылась, и Рябинин вернулся. Лицо у него было оживленное.

— Вот что, Дмитриев, — сказал он, садясь за стол. — Я переговорил кое с кем, а тот позвонил, кому нужно. В общем, есть человек, который может принять решение по таким вопросам. Генерал-майор Столбов Николай Павлович, помощник начальника Главного военно-медицинского управления. Караванная, дом 1. Вам назначено на три часа пополудни.

Я не сразу поверил.

— Генерал примет меня? — переспросил я.

— Я с ним лично не разговаривал — это не мой уровень, но человека, который ему звонил, смог убедить в том, что вы, как ни удивительно для посетителя с улицы, не шарлатан и не сумасшедший.

Рябинин усмехнулся.

— По крайней мере, колбы у вас убедительные. Если фронт тонет в дизентерии, а вы приносите средство, которое может помочь, вас должен выслушать не то что генерал, а сам министр. Хотя это, увы, лишь моя точка зрения. Захватите все, что показывали мне, и будьте готовы к тому, что вопросов будет больше. Ничего не могу пообещать, но это единственный вариант. Все равно все идет через Столбова.

Он записал на листке адрес и время и протянул мне.

— Караванная, один. Главное здание Военного министерства. Назоветесь на проходной, вас проведут. Не опаздывайте, разумеется.

Я взял листок, аккуратно сложил его и убрал в карман.

— Благодарю вас. Искренне.

— Не благодарите пока. Я понятия не имею, как отреагирует генерал. Но шанс у вас есть. Используйте его.

Я собрал саквояж, пожал ему руку и вышел в коридор.

На улице моросил мелкий дождь, обычный для петербургской осени. Завтра в три часа. Генерал-майор Столбов. Военное министерство. В груди затеплилась кое-какая надежда.

* * *

…Савинков приехал без четверти девять, один, как было условлено. У парадного входа его встретил молчаливый слуга в ливрее и без единого слова провел через анфиладу комнат к застекленной пристройке.

Михаил ждал в зимнем саду, среди пальм.

Он стоял заложив руки за спину, и повернулся к гостю не сразу — выдержал ровно столько, чтобы обозначить дистанцию, но не настолько, чтобы это выглядело грубостью.

— Борис Викторович, — сказал он, чуть склонив голову. — Рад, что нашли время.

— Времени у меня, к сожалению, сколько угодно, — ответил Савинков, окидывая взглядом зимний сад.

Он не договорил, усмехнулся и сам протянул руку. Михаил коротко пожал ее. Они стояли на гравийной дорожке, в густом тропическом воздухе, пахнувшем цветами и мокрой землей. Газовые рожки горели вполнакала, бросая мягкие тени на листья.

Савинков был одет скромно, в темную визитку, хорошо сидевшую, но не новую. Лицо у него было узкое, с тонкими чертами, с небольшими усиками, подстриженными тщательно. Глаза — внимательные, холодноватые, с чуть заметным прищуром.

— Вы обустроились с прошлого раза, — заметил Савинков, кивнув на каскад орхидей. — Или это было и раньше?