Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

Пять немцев, пользуясь тем, что прорыв грузовика отвлек наше внимание, скрылись в лесу.

— Зима! — заорал я, перекрывая стрельбу. — Они сейчас уйдут!

— Вижу! — рявкнул он в ответ. — Круглов, Добрынин, за ними! Вовка, ты тоже!

Разведчики бросились в погоню. Я побежал следом, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток. Началась перестрелка в лесу — накоротке, на «пистолетной» дистанции в пять–шесть метров.

Прямо передо мной мелькнула спина удирающего немца. Я дал очередь — он упал лицом в траву, даже не вскрикнув. Справа, за кустами, мелькнул ещё один, здоровенный, с закатанными рукавами, без кепки, рыжий. Я развернулся, снова нажал на спуск, на автомат только впустую клацнул бойком.

Патроны в магазин закончились, в горячке боя я перестал их считать.

Я сбросил пустой, сунул руку в подсумок за новым, вытащил, но вставить не успел — из кустов, прямо на меня, выскочил рыжий фриц с ножом в руке.

Я машинально прикрылся автоматом, клинок с мерзким скрежетом скользнул по стволу и оружие отлетело в сторону. Инерция здоровенного диверсанта была настолько велика, что меня опрокинуло на землю.

Немец оказался сверху, его широкие, как лопаты, ладони, сошлись на моем горле. Я извернулся, выхватил из–за голенища свою финку и ткнул вражину в бок. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, но чертов диверсант не ослабил хватку, только охнул от боли. Перед глазами поплыли багровые круги, и тогда я приставил финку к горлу фрица и из последних сил дернул в сторону. Кровь хлынула на меня тёплой волной, залила лицо, руки, гимнастёрку. Немец захрипел, наконец–то разжал руки, и всей массой тела навалился на меня.

Отдышавшись, я с большим трудом столкнул с себя его тяжелую тушу и привстал, шаря глазами по сторонам в поисках автомата. Про «Парабеллум» в кобуре на поясе я в этот момент забыл напрочь, зато вспомнил о «Вальтере» в кармане. Достав пистолет, я присел на одно колено и прислушался.

Выстрелы стихли. Стало так тихо, что был слышен отчаянный гомон перепуганных птиц.

Я увидел свой автомат, отлетевший под еловую лапу, подобрал его, обмахнул рукавом налипшую хвою, вставил магазин и побрёл обратно на поляну.

Разведчики уже собирались там — кто–то сидел на земле, кто–то стоял, сжимая оружие. Зимин ходил между ними, заглядывая в лица, что-то спрашивая. Круглов перевязывал Добрынина — у того была пробита левая рука выше локтя. Косуля сидел на земле, зажав ногу ниже колена. Климчук стоял в стороне, бледный, прижимая руку к плечу — сквозь пальцы сочилась кровь.

Увидев меня живым, сержант облегченно выдохнул, но тут же снова нахмурился — я был весь залит кровью.

— Ты цел? — участливо спросил Зимин.

— Вполне, — устало кивнул я. — Это не моя кровь.

— У нас большие потери, Вовка. Бойко и Коваль убиты. Добрынин и Косуля ранены. Климчук тоже, но у него — царапина, — с горечью сказал Зимин. — Остальные вроде невредимы.

— Надо немцев… проконтролировать, — медленно произнес я.

— Бойцы! — громко позвал Зимин. — Ну–ка, не расслабляться! Осмотреть поле боя, собрать оружие и боеприпасы. Недобитков — прикончить!

Разведчики разошлись по поляне, собирая трофеи. Я пошёл между ёлочек — уже не таких аккуратных и пушистых, как десять минут назад, а сильно ободранных пулями и залитых кровью — и начал считать трупы. В советской форме — четверо. Двое лежали у самого края поляны, двое — возле палатки. В немецкой форме — тринадцать. Итого семнадцать трупов только здесь. Плюс несколько в лесу, включая рыжего.

Только сейчас я обратил внимание, что на немцах были не сапоги, а высокие ботинки на шнуровке — добротные, с толстой подошвой, такие же, как у егерей–десантников. Я наклонился к одному из трупов, расстегнул карман мундира, достал «зольдбух» и прочитал «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

Так и есть, снова они.

— Зима, — позвал я. — Посмотри.

Зимин подошёл, взял книжицу, глянул.

— Это что–то новенькое. Они не из «Бранденбурга–800».

— Егеря–парашютисты, — объяснил я. — Значит, к группе Григоряна пришло подкрепление. Целый взвод, судя по количеству трупов.

— И Григорян наверняка знал об этом, — сказал сержант, — То–то я в его словах фальшь почувствовал. Он понадеялся, что мы нападем на его лагерь, и нас всех перебьют.

— Подставил нас, гад, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается чистая, без примесей, холодная злоба. — Ох, ну он у меня и попляшет. Голой жопой на муравейник посажу!

— Ладно, потом с ним разберёмся, — мотнул головой Зимин. — Давай сначала палатку осмотрим.

Мы зашли внутрь. Брезент был изрешечён пулями, внутри всё перевёрнуто, разбито. На пустом ящике от консервов — полевая рация «Torn.Fu.d2» с телеграфным ключом. Рядом с ней, на полу, молодой парень в красноармейской форме, с наушниками на голове — радист. На груди два кровавых пятна.

У противоположной стенки — ещё один труп, в немецкой форме, с погонами оберлейтенанта. В руке — «Вальтер Р38».

Зимин бегло осмотрел рацию.

— Вроде бы такая же, как в «Опеле» была.

— Похожа, — ответил я. — Только в этой несколько лишних отверстий. И вряд ли они предназначались для вентиляции.

Сержант наклонился над убитым оберлейтенантом и вытащил у него из–за отворота мундира свернутую карту. Развернул, пробежал глазами, присвистнул.

— Я не очень понимаю, Володь, но, кажется, немцы какую–то особенную бяку для нашей дивизии готовят. Ладно, на досуге разберемся. Пора сваливать отсюда.

Мы вышли из палатки. Бойцы уже грузили трофеи во второй грузовик — тоже «Опель–Блиц», почти не пострадавший при перестрелке — всего несколько дырок в кабине и досках кузова.

Нам достались три пулемёта «МГ–34», двенадцать автоматов «МП–40», ящики с патронами, подсумки с магазинами. Было еще несколько карабинов «Маузер» и даже четыре трехлинейки, но их решили оставить, сняв затворы.

— Заводи, — скомандовал Зимин Круглову.

Тот сел за руль, крутанул стартер. Мотор чихнул, покашлял, но завёлся.

— Погнали, братцы! Все в машину! — крикнул Зимин. — Тела Бойко и Коваля тоже погрузите. Похороним в красивом месте.

Мы залезли в «Опель», но едва выехали с поляны на просеку, как уперлись в другой грузовик — тот самый, который пытался вырваться и врезался в дерево. Он полностью «закупорил» узкую просеку, и объехать его было невозможно — с обоих сторон сплошной стеной стояли ели. И не те маленькие, почти игрушечные, как на поляне — а солидные, многолетние, со стволами в один обхват.

— Твою мать, — выругался Зимин.

Он вылез из кабины, подошёл к разбитой машине. Осмотрел — разбитый капот упирался в дерево, но в целом грузовик можно было вытащить, если подцепить тросом.

— Круглов, доставай буксир! — крикнул сержант.

И в этот момент издалека донеслись выстрелы.

Сначала одиночные, частые, почти без пауз. И через несколько секунд — очередь из ручного пулемёта. Судя по скорострельности — работал «ДП–27».

Все замерли.

Я оглянулся на Зимина. Сержант смотрел в ту сторону, откуда доносились выстрелы — с юго–востока, от поворота на просёлочную дорогу, где мы оставили технику и охранение.

Михаил Седых вдруг побелел, как мел. Он сделал два шага вперед, потом остановился, и я услышал, как он прошептал почти беззвучно, одними губами:

— Андрюха… братан… «Дегтярь» был только у него.

Глава 7

— Круглов, скольких вы в лесу упустили? — быстро спросил Зимин, не оборачиваясь.

Сержант буквально впился глазами в перспективу просеки, словно пытаясь разглядеть, что там происходит у поворота на проселочную дорогу. Его широкая спина в пропотевшей гимнастёрке была напряжена, как взведённая пружина.

Круглов аж задохнулся от обиды. Я видел, как кровь прилила к его скуластому лицу, как вздулись жилы на шее.

— Всех прищучили, командир, ни один не ушёл! Я тебе отвечаю! Своими руками двоих положил, Витька — одного, Вовка — оставшихся. Трупы там, в ельнике, хочешь — покажу!