Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

Косуля по–прежнему лежал на опушке за пулеметом. Панкратов стоял у сарая. Климчук колол дрова для костра. Бойко и Коваль о чем–то тихо переговаривались, сидя на бревне. Младший Седых чистил «дегтярь», разложив детали на промасленной тряпице.

Из дома вышел Зимин. Лицо его было задумчивым. Он подошел ко мне, встал рядом, глядя на солнце, которое начало клониться к западу.

— Надо решить, — негромко сказал он. — С одной стороны — у нас приказ: двигаться к Пинску. С другой — в лесу сидят шесть диверсантов, которые уже к вечеру поймут, что их подельники, во главе с командиром, куда–то пропали. И начнут действовать. Выйдут на дорогу и на кого–нибудь нападут. Мы сумели дать им настоящий отпор только потому, что вовремя их опознали — и эффект неожиданности перешел на нашу сторону. А другие красноармейцы угодят в ловушку.

— Ты прав — нельзя оставлять за спиной живых врагов! Надо атаковать их базу! — предложил я. — Сейчас, пока светло. У нас преимущество — они не ждут нападения. К тому же, насколько я помню, основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. Вот мы и найдем противника. И, так сказать, уточним его силы. А Григорян нам поможет, доведет до места.

Зимин покачал головой:

— Не нравится он мне. Слишком быстро согласился помогать. Слишком быстро всё рассказал.

— У него не было выбора.

— Выбор есть всегда, — возразил Зимин. — Он мог умереть молча. А он заговорил. И теперь я думаю — не врет ли? Не ведет ли в засаду?

Я посмотрел на Григоряна. Тот по–прежнему сидел неподвижно, но я заметил, что его плечи слегка тряслись.

— Хорошо, тогда не будем его с собой брать, сами проверим, — сказал я. — Он сказал — база в двенадцати километрах. За пару часов можем управиться. Если что — у нас четыре пулемета.

Зимин долго молчал, глядя на лес. Потом кивнул.

— Ладно. Сначала пусть бойцы поедят. Потом — совет. Решим, как действовать.

В этот момент Ступин ударил поварешкой о край котла и громко объявил:

— Каша готова! Налетай, братва!

Глава 6

Ступин ещё договорить не успел, а бойцы уже потянулись к котлу. Солнце заливало поляну густым золотым светом, в котором каждая травинка, каждая хвоинка отбрасывала чёткую, резкую тень, будто кто–то нарисовал их тушью на белом листе. От построек хутора тянуло теплом нагретых брёвен и запахом сухого сена, из леса доносилась ленивая перекличка птиц.

Я достал из вещмешка ложку, подумав мельком, что пора начать носить ее, как здесь принято — за голенищем сапога. Котелков ни у кого не было, поэтому красноармейцы по очереди подходили к котлу и, зачерпнув ложками наваристой каши, отходили в сторону, уступая место товарищам. Это выглядело, как хорошо отлаженный конвейер.

— Не увлекайтесь, парни, оставьте часовым! — сказал подошедший Зимин и глянул на меня. — Вовка, как закончишь, подойди!

Зимин встал у крыльца, прислонившись плечом к столбику, и принялся смотреть на лес, который начинался сразу за баней — тёмный, мрачноватый, будто старый медведь, прилегший отдохнуть возле берлоги. Сержант жевал ус, теребил пальцами ремень автомата, и я видел, что он думает о чём–то, что не даёт ему покоя. Я сделал еще четыре «подхода» к котлу, решил, что хватит, вытер ложку о штанину, и подошёл к командиру.

— Зима, ты бы закинул в топку горяченького! — негромко сказал я. — На полный живот воевать веселей!

— Не до того сейчас, Вовка! Я всё про тех упырей в лесу думаю. Может, ну их на хер? Поедем дальше? — Зимин повернулся ко мне, и в его глазах была надежда, что я скажу «да» и он сможет со спокойной совестью отдать приказ ехать дальше, не рискуя людьми.

— Зима, сам же знаешь — нельзя их там оставлять! Если мы их сейчас не добьём, они выйдут из леса и ударят нам в спину. Или ещё хуже — нападут на какой–нибудь госпиталь, перережут всех.

Сержант помолчал, глядя на лес, потом кивнул — медленно, тяжело, как человек, который принял решение, но не рад ему.

— Ладно. Приведи сюда Косулю, Добрынина, Круглова и Мишку Седых. Подумаем, как лучше с теми тварями управиться. И скажи остальным, чтобы побыстрее заканчивали с обедом. Ступину передай, что он молодец, пусть сворачивает кухню.

Я обошёл поляну, собирая нужных людей. Косуля уже сменился с поста, поел и сидел на бревне у сарая, протирая свой «МГ–34» чистой ветошью. Добрынин развешивал на верёвке выстиранную гимнастёрку, но когда я тронул его за плечо и сказал о сборе на совещание, снял ее и натянул на себя, как была, влажную. Круглов возился у мотоцикла, проверял пинками ноги давление в шинах, и тоже пошёл, не задавая вопросов. Михаил Седых сидел на крыльце рядом со своим новообретенным двоюродным братом и что–то оживленно обсуждал, однако после слов «Зимин зовёт», резко встал и, хлопнув Андрея по плечу, двинулся за мной.

В дом мы заходили по одному. Кто–то открыл окна, и теперь в горницу задувал свежий ветерок, шевеля вышитые занавески. Запах крови стал слабее, но не исчез совсем. На столе всё так же стояли чашки с недопитым молоком — никто не решился их убрать, будто они были частью какого–то страшного памятника, который не положено трогать. Фотографии смотрели со стены — женщина с мягкой улыбкой, мужчина в пиджаке, две девочки и я поймал себя на мысли, что смотрю на них уже без той острой боли, что была час назад, а с тупой, привычной горечью, которая становится постоянным спутником на войне.

Зимин встал у печи так, чтобы его не было видно из окон — видимо, абсолютно машинально, по въевшейся в подкорку привычке. Остальные расселись на лавках. Я притворил дверь в сени, оставив щель для тока воздуха, и сел на табурет, придвинув его к дальней стене — тоже не захотел «светиться» в окнах.

— Короче, мужики, — негромко начал Зимин, но так, что каждое слово было слышно. — Ситуация такая. Где–то поблизости, в лесу, в двенадцати километрах отсюда, сидят уцелевшие диверсанты из группы Григоряна. Шесть человек. С автоматами, с пулемётами.

— Найти их и завалить! — решительно сказал Косуля, машинально поглаживая кожух «МГ», который он держал на коленях. — Чего тут думать?

— А если там засада? — спросил Круглов.

— Вполне может быть, — ответил Зимин. — Григорян — мутный тип. Подозреваю, что он врет или что–то недоговаривает. Но проверить надо. Если обманул — мы с ним по–другому поговорим!

Добрынин, нахмурившись, спросил:

— А нам никак нельзя мимо проехать, в лес не соваться? Это же сколько мы времени потеряем! До темноты в Пинск не доберемся.

— Если мы их сейчас не грохнем, они много неприятностей доставят, — сказал я. — Пусть и не нам — мы уедем в Пинск, а кому–то другому из наших. Нельзя оставлять их живыми!

Михаил Седых негромко сказал:

— Тарас прав — чего тут думать? Найти уродов и прибить! Это ведь они семью вырезали, которая здесь жила? — разведчик кивнул в сторону фоток на стене.

— Ну, раз почти все согласны, — Зимин оглядел каждого по очереди. — То выдвигаемся через десять минут. Не будем тянуть кота за… причиндалы. Парни поели, помылись, пусть одеваются. Если Григорян не соврал — тут ехать всего ничего. Через час, максимум, будем на месте. До темноты однозначно управимся. Вопросы?

— Вопросов нет, — сказал я.

— Нет, — повторил Круглов.

Остальные молча кивнули.

— Тогда — по машинам! — жестко усмехнулся Зимин.

Мы вышли из дома — я последним, аккуратно притворив дверь, словно оставив ее дожидаться хозяев. Ступин мыл пустой котел у колодца, красноармейцы торопливо одевались в непросохшие гимнастерки. Косуля и Добрынин привычно забрались в кузов «Опеля», Седых подошел к брату, обменялся с ним какими–то репликами, засмеялся. Зимин сел за руль мотоцикла, я — позади него, предварительно затолкав в коляску Григоряна — связанного, с кляпом во рту.

— Показывай дорогу, — сказал ему Зимин. — И без фокусов. Помни, что если обманешь, легкой смерти не будет.

Григорян кивнул, что–то промычав. Мотор взревел, и мы покатили по просёлочной дороге, оставляя хутор позади — с брошенным домом, с недопитым молоком на столе, с фотографиями убитых детей, которые так и останутся висеть на стене, потому что некому будет их снять.