Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

Вокруг хутора — лес стеной, плотный, темный. В целом — довольно мрачноватое местечко. Видимо здесь жили фанатичные любители уединения.

— Ну вот, подходящее место! — Зимин сбросил скорость и, привстав на сиденье, оглядел хутор. — Встанем на часик. Зададим Григоряну несколько вопросов. Заодно перекусим и дадим парням нормально помыться и гимнастерки простирнуть!

Он поднял руку, давая сигнал остановки. Подогнал мотоцикл к крыльцу, заглушил двигатель. Я вылез из коляски, разминая затекшие ноги, и внимательно осмотрелся.

Подкатил «Опель», за ним второй мотоцикл. Когда стих рев моторов, я понял, что хутор пуст, так же как и предыдущий — тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит листьями берез на опушке. Но тишина бывает разной. Бывает мирная, сонная, когда куры кудахчут, собака брешет, где–то корова мычит. А здесь стояла мертвая тишина — ни одного звука, издаваемого живым существом.

Из кузова грузовика посыпались бойцы — хрустели суставами, оглядывались по сторонам, перешучивались. Кое–кто уже потянулся к колодцу.

— Похоже, и этот брошен, — сказал я, подходя к Зимину. — Второй уже. Вообще–то это странно — крестьяне в последнюю очередь сорвались бы с места. Он же привязаны к дому, к земле, к скотине. На том хуторе мы не успели выяснить причину отсутствия жителей, а на этом надо обязательно это сделать.

— Согласен, — кивнул сержант и повысил голос, обращаясь к бойцам: — Слушай мою команду! Привал на один час! Косуля и Панкратов — охранение! Круглов, Гаврилюк — осмотреть дом и сараи! Ступин, Нефёдов, разжечь костёр, приготовить горячую пищу! Остальным разрешаю помыться и постираться!

Косуля залег на опушке с пулеметом, выбрав позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Панкратов отошел к дальнему сараю и встал там, положив ствол пулемета на колоду для колки дров, внимательно вглядываясь в кромку леса. Круглов направился к дому, Гаврилюк к овину.

Из кузова «Опеля» выбрался круглолицый, розовощекий Иван Ступин. Он выглядел озабоченным — видимо, прикидывал, как накормить горячей пищей два десятка голодных ртов.

— Товарищ сержант! — обратился он к Зимину. — Дозвольте в доме поискать подходящий котел! И соль бы найти, и крупу какую–нибудь. Тогда я вам такую кашу с тушенкой сготовлю — пальчики оближете!

Зимин глянул на дом.

— Добро, Ступин. Но один не ходи. Подожди Круглова — пусть он сперва осмотрится, а потом уже шарь по сусекам.

Повар кивнул и отошел к колодцу, где уже собралось несколько бойцов. Они скидывали грязные, пропотевшие гимнастерки, и, фыркая, окатывали друг друга водой из ведра. Вода была студеная, колодезная — от нее перехватывало дыхание, кожа покрывалась мурашками, но бойцы только ржали, растираясь ладонями, и подставляли спины под новые порции. Младший Седых, Андрей, худой и жилистый, плеснул воду на Климчука, тот взвыл, и загнул такую длинную матерную конструкцию, что мне захотелось ее записать — в назидание потомкам.

Первым вернулся Гаврилюк. Он шел быстрым шагом, и по его лицу было видно — что–то не так.

— Товарищ сержант, скотины нет. Даже кур, — доложил он, переводя дыхание. — Но в амбаре много зерна — рожь, овес. И в сарае почти весь инструмент в целости, на месте — косы, грабли, плуг, даже топоры и пила. Ничего не взято.

Зимин нахмурился.

— То есть — животных нет, а зерна полный амбар?

— Это очень странно, товарищ сержант! — сказал Гаврилюк. — Крестьяне никогда бы не бросили зерно. Без зерна зимой — смерть. И инструмент бы не оставили — он дорогой, за него деньги плочены.

— Выходит, что жителей хутора внезапно с места сорвали, — задумчиво сказал я. — Не собирались они никуда уезжать.

Зимин подозвал Добрынина, без команды страхующего моющихся парней — он стоял у стены сарая и смотрел то в сторону Косули, на дорогу, то в сторону Панкратова, на лес.

— Витя, — тихо сказал сержант, наклонившись к его уху. — Что–то здесь нечисто. Передай Косуле и Панкратову, чтобы удвоили бдительность. И сам смотри в оба. Но бойцам пока ничего не говори — пусть продолжают делать вид, что мы обычные красноармейцы на привале. Понял?

Добрынин молча кивнул и отошел неторопливым шагом беспечного человека. По его лицу ничего нельзя было прочитать — только глаза стали чуть более цепкими. Виктор медленно подошел к Панкратову, что–то шепнул ему, и тот сменил позицию, переместившись за угол сарая, чтобы не маячить на открытом месте.

С крыльца дома спустился Круглов. Он шел медленно, и лицо у него было мрачное. Подойдя к Зимину, он доложил:

— Командир, в горнице следы крови. На полу у окна и на печи. Судя по вещам, в доме жила семья с двумя маленькими детьми. Их нет, а вещи не тронуты! В сундуках одежда — женская, детская. Аккуратными стопками лежит. На лавке тряпичные куклы разложены. На столе — чашки с недопитым молоком. Как будто люди вдруг встали и ушли, всё бросив.

Мы с Зиминым переглянулись.

— Мне страшно так думать, но, похоже, что здесь диверсанты побывали и мирных вырезали, — сказал я. — А тела убрали, чтобы не оставлять следов.

Зимин помолчал, потом негромко, но с металлом в голосе произнес:

— А вот мы сейчас этого поддельного майора и расспросим. Вовка, тащи его в дом. Круглов, проводи Ступина — пусть заберет, что ему там нужно для готовки еды, раз хозяева пропали. А мы с тобой, — он кивнул мне, — побеседуем с господином оберфельдфебелем по душам.

Я подошел к «Опелю». В кузове все еще стоял тяжелый дух трупного разложения, въевшийся в доски. Григорян сидел в углу, привалившись спиной к борту под присмотром Миши Седых. Связанные руки посинели, лицо бледное, но глаза оставались злыми. Кляп, сделанный из обрывка какой–то тряпки, торчал у него изо рта.

Я ухватил его за ворот гимнастерки и рывком поднял.

— Пошли, Левон–джан. Поговорим.

Он не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли понял, что бесполезно. Я стащил его на землю и, подталкивая в спину, повел к дому. На крыльце столкнулся со Ступиным, тащившем котел, литров на пятнадцать, и небольшой сверток.

— Пшено и соль! — с ноткой гордости в голосе, сказал повар. — Немного, но на всех хватит! Еще яблочек сушеных нашел — можно будет компотик сварить.

Я только хмыкнул в ответ — тут бы до вечера дожить, что уж думать о компотике.

Дом встретил нас прохладой. Внутри пахло горелым деревом, сушеными травами, и кое–чем неприятным — свежей кровью.

Я огляделся. Горница была просторная, светлая, чистая — даже сейчас чувствовалось, что здесь любили порядок. Пол выскоблен до желтизны, на окнах — белые занавески с вышивкой. Большая печь с лежанкой, на ней цветастое одеяло, сбитое в ком, на углу — смазанный отпечаток ладони. Словно кто–то схватился окровавленной рукой.

У стола — лавки, на столе — керосиновая лампа под стеклянным абажуром, и три чашки с недопитым молоком. В углу — икона, закрытая вышитым рушником.

На стене — большая рамка, и в ней несколько фотографий. Мужчина лет тридцати, усатый, с простым крестьянским лицом, но в пиджаке и при галстуке — видно, что приоделся для такого важного дела, как фотографирование. Женщина — молодая, с мягкой улыбкой, в белом платке, тоже принаряженная. Две девочки — одной лет шесть, второй около девяти. Старшая серьезная, смотрит в объектив исподлобья, младшая улыбается во весь рот, щербатая — молочные зубки начали выпадать.

Я усадил диверсанта на табурет посреди комнаты. Григорян сел, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, и начал пялиться прямо перед собой. Я перехватил его взгляд — он смотрел на фотографии на стене.

— Знакомые лица? — спросил я.

Я не ждал ответа — кляп во рту не дал бы ему говорить, как бы он не пытался. Но Григорян сумел проявить свое отношение невербальным методом — перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость.

Минут через пять вошел Зимин, закончивший давать «ЦУ» подчиненным. Он плотно прикрыл за собой дверь в сени, оглядел горницу, задержал взгляд на фотографиях. Потом подошел к столу, снял пилотку, положил ее на стол и устало присел на лавку.