Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей

Я отлетел на шаг и заговорил.

— Ты порадовал меня, человек. К этой мерзости твои руки непричастны. И ты же меня огорчил. Тебе навязывают игру, а ты лишь приспосабливаешься к её правилам.

Президент промолчал, только желваки на скулах дрогнули.

В тот момент, честно, очень хотелось… прямо до зуда в ладонях хотелось… пройтись телепортом по паре европейских адресов. Первые лица тамошних государств уже расползлись по правительственным бункерам, и координаты этих нор российская разведка собрала давным-давно. Я только что прочёл их в памяти верховного главнокомандующего, вместе с глубинами залегания и сроками автономности. Вытащить бы всю эту компанию наружу за шкирку, выстроить на Красной площади и сжечь к хренам перед камерами журналистов.

Но я всё ещё хотел идти путём мира… блядь, МИРА!

— Готовьте пресс-конференцию на Красной площади, — сказал я. — Сообщите всем СМИ мира, что через четыре часа Архангел Михаил предстанет перед людьми и ответит на все вопросы. Каждый больной, кто окажется в этот час на площади, получит исцеление. Но главное… я сделаю заявление. Обращусь ко всем народам Земли. И объявите отдельно, что приглашаются журналисты всех стран, включая недружественные. Разговор пойдёт со всеми сразу.

В зале повисла пауза, потом Лебедев шагнул вперёд.

— Мы не успеем подготовить такое мероприятие! — возмутился он. — Четыре часа! Наверняка будут провокации и попытки терактов!

— Я возьму это на себя, — ответил я.

Лебедев открыл рот, перевёл взгляд на президента и закрыл. А тот уже тянулся к аппарату правительственной связи.

Зал ожил. Один из военных диктовал в трубку про оцепление, штатский рядом будил пресс-службу. Государственная машина со скрипом разворачивалась в сторону самой странной задачи за всю свою историю.

— Может, — подошёл ко мне президент, — я могу Вам чем-то помочь?

Глава 7

— Может, я могу Вам чем-то помочь? — повторил президент.

— Мне — нет, — ответил я. — Помогайте своим людям.

В этот момент я поймал себя на мысли, что семь лет назад точно бы так не ответил президенту. Сейчас же я был хозяином положения. И от меня зависело не только будущие России, но и буквально всех жителей Земли.

Тем временем президент выдержал короткую паузу, будто ждал продолжения, потом кивнул и вернулся к столу.

А я отлетел в дальний угол зала, опустился на пол, сложил крылья и застыл безмолвным изваянием. В подготовку я решил не лезть. Люди на этой работе съели по десятку собак, и мои советы им были не нужны.

Наблюдать за происходящим оказалось по-своему увлекательно. На большие экраны вывели схему Красной площади, и по ней поползли цветные отметки. Синим легли кольца оцепления, зелёным — коридоры для прохода людей. Сектор прессы у сцены выделили жёлтым.

К исходу первого часа на экраны вывели картинку с самой площади. Монтажники ставили сцену у Лобного места, автокраны снимали с платформ бетонные блоки ограждений, колонны автобусов с ОМОНом занимали переулки.

Лебедев работал с двух телефонов сразу. По одному он поднимал по тревоге столичный гарнизон, по второму согласовывал коридоры для машин скорой помощи. Третья трубка лежала перед ним на столе и принимала доклады о проверке зданий. Кинологи с собаками уходили в подвалы ГУМа, сапёры вскрывали чердаки и вентиляционные шахты.

Анонс пресс-служба выдала через двадцать минут после моего появления, и формулировку я запомнил дословно: «Через четыре часа на Красной площади Архангел Михаил обратится к народам Земли и ответит на вопросы журналистов, включая представителей недружественных государств. Каждый больной, находящийся в этот час на площади, получит исцеление».

Мир тряхнуло. Аккредитацию открыли через посольства, и за первый час заявки подали четыре тысячи изданий. Недружественные, как позже докладывали Лебедеву, запрашивали подтверждение по три раза — им никак не верилось, что приглашение настоящее. Борта с журналистами разворачивались в воздухе на Москву, бросая расписания. Мировые каналы прервали вещание и гнали в эфир пустую сцену, которую монтажники ещё только собирали.

А ко мне тем временем потянулись ходоки.

Первым не выдержал министр обороны. Он подошёл, остановился в двух шагах и откашлялся.

— Разрешите вопрос. Вы упоминали угрозы… оттуда, — он повёл глазами вверх. — Нам следует пересматривать программы противокосмической обороны? Хотя бы в общих чертах, по срокам.

Я смотрел сквозь него. Секунд через двадцать он понял, что ответа не дождётся, дёрнул подбородком и отошёл.

Следом явился министр иностранных дел, за ним министр здравоохранения, которому очень хотелось узнать про «методики регенерации тканей, хотя бы принцип». Дальше потянулись люди из администрации и генштаба, и каждый мечтал унести от меня хоть крупицу информации. Их можно было понять. В углу зала стояло существо, за пять минут разговора с которым любая держава выложила бы годовой бюджет… а существо это молчало.

Молчал я осознанно. Любое слово, произнесённое в этом зале, через час стало бы политикой, через день — доктриной, а через месяц — параграфом в чьей-нибудь военной программе. Говорить я собирался со всеми сразу, с площади, где мои слова услышат без пересказчиков.

Если бы взгляды умели сверлить, во мне к третьему часу появилось бы десятка два аккуратных отверстий.

Лебедев подошёл последним, когда остальные уже отчаялись.

— Там, в городе, — сказал он вполголоса, — ты говорил о Творце. Эти слова сегодня прозвучат?

Я перевёл взгляд на него. Он выдержал его секунд десять, потом наклонил голову.

— Понял. Вопросов не имею, — и вернулся к своим экранам.

За час до начала президент поднялся наверх готовиться. За полчаса доложили, что во «Внуково-2» сел борт генерального секретаря КНР. Когда он успел поднять машину в воздух, я уточнять не стал. Москва предупредила союзников сразу, и те, судя по всему, восприняли приглашение серьёзнее некуда. Белорусский президент прибыл ещё раньше с женой… чуть позже я увидел, что времени они даром не теряли, и скоро в их семье появится пополнение. Этот человек нравился мне всё больше.

В назначенный час я телепортировался.

Сцену собрали у Лобного места, спиной к собору Василия Блаженного. Слева тянулся фасад ГУМа, на него повесили два экрана размером с теннисный корт каждый. Справа поднималась кремлёвская стена с тёмными елями и Спасской башней. Перед сценой отгородили сектор прессы, и частокол объективов начинался в пяти метрах от трибуны. Дальше, до Исторического музея, стояли люди. Я прикинул по аурам, тысяч триста-четыреста, и через оцепление до сих пор продолжали пускать. Толпа забивала Никольскую с Ильинкой, и там тоже поставили экраны.

Что бы ни говорил Лебедев про нехватку времени, его ведомство сотворило чудо. Крыши ГУМа и Исторического музея кишели сотрудниками в сером. Снайперские пары и расчёты со станциями помех. Чердаки соседних зданий стояли опечатанными после проверки. На подходах ждали рамки и столы досмотра, очередь к ним растянулась до бульваров. Каждого прогоняли через металлоискатели и мимо собак, и люди стояли в этих очередях часами без единой жалобы. Я на всякий случай прогнал по площади собственный сканер. Оружие имелось только у тех, кому положено.

На сцене ждали трое.

Президент России стоял у трибуны. Слева от него президент Беларуси, справа — генеральный секретарь КНР. Эта пара смотрелась своеобразно. Молодые лица при строгих костюмах, и весь мир, глядя на них, вспоминал пекинскую запись.

Я появился в центре сцены ровно в назначенную секунду. Куранты на Спасской башне как раз отбивали час.

Крик покатился от первых рядов к музею, вспышки фотокамер слились в сплошное мерцание, и с сектора прессы сквозь гул пробивалось многоголосое «he's real… he's real…»* (Он настоящий).