Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

Пристально рассмотреть я не успел, но Гаврилова на ней я узнал. Рядом с ним была девушка и трое детей. Пожалуй, дальше спрашивать не стоит.

– Увидел? – спросил Гаврилов, поднимая фотографию и убирая её в нагрудный карман.

– Да. Твоя семья, Виталич?

– Она самая. И их больше нет. Утешать и что‑либо говорить мне ничего не надо, – сказал замкомандира полка, поставил руки в боки и отвернулся от меня.

Видимо, он не хотел, чтобы я увидел его лицо сейчас. Гаврилова немного трясло, а сам он прошёлся вперёд и назад, но так и не ушёл.

Похоже, потеряв семью, Александр Витальевич так и ищет способ попасть в самое пекло, не боясь схваток с фашистами. Они и так нелюди и заслуживают наказания. А когда ещё и от их рук погибают твои любимые и близкие, ты будешь готов и с того света вернуться, чтобы отомстить.

Гаврилов остановился, поднял голову и посмотрел на меня.

– Я в Гродно служил. Когда по тревоге всех подняли, выбежал из своего дома прямиком на аэродром. Минуты не прошло, как на наш район спикировали Юнкерсы. Здание сложилось как карточный домик, а вместо него только груда камней и обломков. Вот этими руками я их откапывал, Андрей. Все ладони в кровь стёр, и даже боли не почувствовал. Они… они все вместе были, когда я их нашёл. Как сплелись в обнимку, так и погибли. Жена и трое детей.

В такой ситуации что‑то говорить Витальевичу нет смысла. Для него в этой войне есть только одна цель – месть. И смерть, по его мнению, для него ничто, по сравнению с отсутствием возможности поквитаться с фашистами. А уж в окопах он сможет увидеть их прямо перед собой.

– Витальевич, мне сложно тебе что‑то сказать. Потерять семью… это даже врагу не пожелаешь.

– А я вот пожелаю. Чтоб так же мучались, как я. И мучаюсь я до сих пор, – произнёс Гаврилов.

– Да, но смерть не надо искать. Особенно так, как это делаешь ты.

– Плевать, Андрей. Главное как можно больше уничтожить этих сволочей…

– Но у тебя и у меня есть задача. Есть наши лётчики, за которых мы в ответе. А самое главное – Родина. Что важнее, твоя месть, в результате которой ты убьёшь несколько фрицев и сам погибнешь? Либо ты своими действиями можешь помочь остановить их наступление и это приведёт к большему урону фашистам?

Гаврилов задумался, сложил руки на груди и прошёлся вперёд и назад.

– Если ты остался жив, значит, так нужно. Время твоё не пришло. И не торопи его. «Наверху» принимают круглосуточно.

Я пожал руку Гаврилову и ушёл в направлении палатки, где проживали все лётчики первой и второй эскадрильи.

Подойдя к палатке, я откинул тяжёлый полог и шагнул внутрь. В нос сразу ударила смесь запахов сырой овчины, махорки и пота.

Посмотрев по сторонам, я подметил для себя кто и чем занимается после очередного трудного дня. Посреди нашего брезентового жилища стояла печка‑буржуйка, в которой потрескивали поленья. Над ней на натянутых верёвках сушилась чья‑то одежда.

Я снял куртку и повесил её на вбитый в центральный столб гвоздь и взъерошил слипшиеся волосы. Палатка, изначально рассчитанная на одну эскадрилью, сейчас вмещала лётчиков двух наших неполных подразделений.

Кто‑то из первой эскадрильи уже спал, накрывшись шинелью. За импровизированным столом из пустых снарядных ящиков сидел Артемьев. При свете «коптилки» из сплющенной гильзы он чистил разобранный пистолет ТТ. Рядом Шама и Ара, забыв про усталость, устроили бурный разбор сегодняшнего вылета вместе с Булкиным.

Вася Пупкин, пристроив на коленях потёртый планшет, карандашом торопливо писал письмо. Петя Кожин сидел прямо у самой буржуйки, зашивая дырку на рукаве гимнастёрки. Он‑то и добавлял немного «музыкального» сопровождения в этот вечер.

– Дан приказ ему – на запад. Ей – в другую сторону… – напевал Кожин известную довоенную композицию «Прощание».

В этот момент Петя поднял голову и увидел меня.

– Товарищ командир, мы… вас… тут… – сорвался он с места и подошёл ближе.

Следом за ним потянулись и остальные, обступая меня со всех сторон. Подошёл и Артемьев, убирая пистолет в кобуру.

– Я на задание. Когда вернусь, не знаю. За меня остаётся старший лейтенант Артемьев. Слушаться как меня. Вопросы будут? – уточнил я.

– Николаич, может лучше мне поехать? Пойдём с комполка поговорим, – предложил Сергей Борисович.

– Да. Или может я поеду? Вам здесь надо быть, – «выставил» Булкин свою кандидатуру на роль ПАНа.

– И я бы поехал, – добавил Пупкин.

Такое ощущение, что меня все так и пытаются сберечь. А ещё занять моё место в окопах.

– Благодарю, но вся эта методика наведения предложена мной. Резонно, что мне и ехать к десантникам.

Мы с ребятами ещё немного поговорили, пока на улице не засигналил грузовик. Наверняка тот самый, который должен меня доставить в район Орла. Я со всеми попрощался и вышел на улицу.

Ехать от нашего полка до Нарышкино, где и находились позиции десантников, пришлось через Мценск, а затем и сам Орёл. В мирное время на грузовике ГАЗ‑АА этот путь занял бы четыре‑пять часов. Однако, на момент 26 сентября 1941 года условия были, прямо скажем, экстремальными. Осенняя распутица превратила грунтовые дороги в непролазное месиво, где наша «полуторка» вязла по самые оси. К тому же трассы были забиты колоннами машин, повозок и бронетехникой. Не обошлось и без угрозы с неба.

Постоянно немецкая авиация заставляла нас прятаться при каждом налёте. В общем, обстоятельства сложились так, что добрались мы только днём.

Из штаба корпуса меня сразу направили в 11‑ю воздушно‑десантную бригаду. Представитель от штурмового авиаполка остался в штабе корпуса. Он будет передавать мои запросы на вызов авиации в свой полк.

Штаб был недалеко от населённого пункта Нарышкино. Прибыв туда, меня сопроводили в здание сельского правления, где в подвале и разместился штаб бригады.

Спустившись в подвал, я оказался в самом сердце боевого управления 11‑й бригады. Помещение в подвале было просторное, из старого кирпича. С потолка, дополнительно подпёртого толстыми брёвнами, свисали несколько керосиновых ламп. Узкие цокольные окна были забиты мешками с землёй, оставляя лишь узкие щели. Через них на улицу тянулись десятки чёрных кабелей полевой телефонной связи.

Пространство подвала было условно разбито на отделы с помощью растянутых на верёвках брезентовых плащ‑палаток. За одной из таких импровизированных ширм непрерывно трещали зуммеры аппаратов. И в центре этого отгороженного угла стоял огромный стол, сбитый из досок и пустых ящиков из‑под патронов. На нём была расстелена карта с красными и синими тактическими знаками и стрелками. Сверху на ней лежали компас, курвиметр и огрызки цветных карандашей.

В этот самый момент где‑то снаружи раздались приглушённые взрывы. В подвале всё затряслось, а с кирпичных сводов посыпалась мелкая белая пыль прямо на карту и голову одного из командиров.

Судя по петлицам полковника и его центральному месту за столом, это был командир бригады.

– Да! Не знаю, когда будет авиация. Обещали, но не дают, – громко говорил полковник в трубку полевого телефона.

Сопровождавший меня лейтенант показал мне проходить и шепнул, что комбриг сам начнёт разговор, когда закончит.

– А я тебе где ещё артиллерию возьму⁈ Всё, держаться я сказал, – закончил разговор командир бригады и положил трубку.

Полковник поправил свою командирскую портупею с кобурой пистолета ТТ, которая перетягивала его талию, и посмотрел на меня. На лице комбрига были глубокие морщины, жёсткая щетина и совершенно красные глаза. Он закурил папиросу, зажав её в зубах, отчего и щурился от дыма.

– Что за егерь? – удивился полковник, оценивая мой внешний вид.

Я подошёл ближе и протянул свои документы.

– Командир эскадрильи, старший лейтенант Михайлов. Прибыл к вам в качестве авиационного наводчика.

Комбриг вынул папиросу изо рта, медленно стряхнул пепел прямо на земляной пол и хрипло кашлянул.

– Комэск в 22 года?

– Да, товарищ полковник.