– Один полез?
– Один. Сказал, от сосны недалеко.
У меня под языком сразу стало горько и без коры. Полез без приказа, к немецким меткам, на виду у самолёта и наземного дозора. Доберусь до острова – выдеру. Если доберусь и если он к тому времени снова не решит, что стал бессмертным.
– Что он там делал?
– Посмотрел цифры на кольях и срисовал.
Он развернул бересту на колене, подозвал меня и старшину и показал цифры, выцарапанные гвоздём наспех, но разборчиво.
«Сорок один. Сорок два. Сорок три».
Три пары кольев. Три номера подряд.
Я провёл ногтем по первой цифре. Это могли быть точки промера. Пикеты вдоль одного створа. Участки пути, которые сапёры должны пройти по очереди. Чего именно они считали – я пока не знал.
Знал другое: случайный кол не получает номер. Если на земле стояла сорок первая точка, где‑то на бумаге уже существовала сороковая. И место для сорок второй выбрали раньше, чем вбили её в мох.
– Старшина. Смотри.
Зыков взял бересту. Палец остановился на второй цифре.
– По порядку идут.
– Вот именно. Они не просто щупают болото, куда шест попал. Сверяют точки с бумагой.
– С какой ещё бумагой?
– С мелиоративной картой. Шрайбер говорил: карта тридцатых годов. На ней должны быть канавы, старые гати, сухие гривы. Немцы идут по старым отметкам и проверяют, что сохранилось. Где держит, где провал, где можно протащить пулемёт.
– А высота сто двенадцать?
– Оттуда удобно смотреть, куда выходят люди и где тянется лес. Но глубину топи с бугра не увидишь. Её сейчас меряют ногами и шестами.
Зыков ещё раз посмотрел на цифры.
– И что ты предлагаешь?
– Найти тех, кто ставит колья.
– Ты себя видел?
– Видел. Поэтому ведёшь ты. Сначала идём по свежей разметке и смотрим издали: сколько их, куда возвращаются, у кого планшет. Если можно взять бумагу без стрельбы – берём. Если нельзя – запоминаем маршрут и уходим.
Даша поднялась рядом:
– А Архип? Фрол? Ты их тоже поведёшь за немцами?
– До острова идём вместе. У развилки ты уводишь раненых с Костей и бойцом. Чук идёт с вами и передаёт Петьке, чтобы с сосны больше не слезал. Дальше Зыков решит, кто способен продолжать.
– Зачем тебе их бумага? – спросил старшина.
– Чтобы увидеть следующую точку раньше, чем там появится кол. Если линия поворачивает к острову, мы должны уйти до того, как по ней приведут людей и собаку.
Я кивнул в сторону болота.
– Эшелон мы задержали. Промерщиков – нет. Им для этой работы хватает шестов, верёвки и старой карты. Значит, наши двое суток могли уже усохнуть до нескольких часов.
Зыков сложил бересту и сунул за пазуху.
– До развилки веду всех. Потом отправляю раненых на остров и сам выбираю, кто идёт дальше.
– Так.
– Тогда поднимай людей.
Порядок предложил я, а Зыков переставил людей так, как счёл нужным. Сам пошёл первым. Следом поставил Архипа, под здоровый бок ему – одного из тарасовских. Дальше шли Фрол и кочегар; между ними держались Даша с Костей, чтобы видеть обоих. Чук нёс медицинскую сумку. Гена шёл передо мной, шагах в пяти, и то и дело оборачивался. Второй боец замыкал и следил уже за мной.
Морфий убрал с лица Архипа боль, но руку не вернул и крови не добавил. Старик шёл, опираясь на чужое плечо, и на каждой кочке ставил сапог дважды, прежде чем перенести вес.
Гряда уходила в туман, и туман стоял по грудь. Я видел головы, плечи, а вот ниже – ничего. Мы шли по гряде, и под ногами тянулась единственная сухая полоса среди топи – мох, корни и сухая хвоя. Сухая полоса среди топи сама звала человека под ноги. Поэтому немец и тянул колья вдоль неё. Здесь могли пройти сапёры, за ними солдаты, а потом носильщики с пулемётом. Для такого вывода карта не требовалась.
Я щупал дорогу перед собой жердью. На каждом шагу втыкал её перед собой и проверял: держит или нет. Если держала, то делал шаг, если нет, то обходил. Да, это растягивало дорогу – мы шли дольше, но другого выбора не было.
Первая мочажина прошла чисто. Жерди, которые Фрол притопил ещё позавчера, держали. Мы прошли по ним гуськом, и вода поднялась до колен, но не выше. Фрол шёл посередине, и я видел, как он на каждом шагу проверял ногой: жердь под водой или пустота. Старик знал, что делал: он сам их клал.
Потом началась вторая мочажина, и тут Зыков остановился. Поднял руку, показал кулак, и все замерли. Я подошёл вперёд, низом, пригибаясь к воде, хотя пригибаться было некуда – туман и так скрывал нас до груди.
– Что такое?
– Пролёт разобран. – Зыков показал вперёд. – Две жерди лежат в стороне, комлями вместе.
Я проследил за его жестом и увидел, что жерди лежали на кочках, метрах в трёх от линии настила. Их не сломали – кто‑то просто снял их и отложил…
Тот, кто снимал, знал, зачем это делает: открывал проход для воды или закрывал проход для людей.
– Промерщики, – сказал я.
– Да. Видимо, прошли тут ночью. – Зыков кивнул. – Нас тут не было, а они были.
– Мы можем как‑то обойти?
– Можем, правее, по воде. Там, правда, глубже, но мы проскочим… я вчера проверял.
– Ну тогда веди.
Зыков шагнул вправо, обходя разобранный пролёт. Мы потянулись за ним. Вода поднялась до бёдер. Тёплая, стоячая, с запахом сероводорода и гнили. Мошкара облепила лица, и отогнать её было некогда – руки держали шест, жерди, ремни.
И тут Фрол оступился.
Я видел, как это случилось. Старик шагнул – нога его поехала по илистому дну, и он ушёл вниз, не успев толком качнуться. Вода поднялась ему до груди, потом до подбородка. Он ухватился за жердь, но жердь поехала вместе с ним, и его повело вбок.
Гена сработал раньше всех. Он шагнул в воду, правой рукой взял Фрола за ворот телогрейки и одним движением поставил его обратно на настил. Фрол качнулся, схватился за его плечо, встал. Вода текла с него ручьями.
– Спасибо, – просипел Фрол.
Гена кивнул, но руку с его ворота убрал не сразу.
Фрол не был ранен. Зато всю ночь пролежал под рельсами, потом бежал под пулемётом, захлёбывался в болоте и теперь смотрел сквозь людей, перебирая пустой мешок. Взрыв мог приложить его сильнее, чем он показывал. Или старик просто вычерпал себя до дна.
– Дальше возле него идёшь ты, – сказал Зыков Гене. – Ещё раз поплывёт – берёшь под руку. Без разговоров.
Фрол хотел что‑то сказать, но старшина уже отвернулся.
Но не успел я и толком подумать, как сверху пришёл звук. Сначала послышалось гудение, где‑то далеко… так далеко, что едва можно было различить. Но затем оно стало ещё громче…
Я уже знал этот звук, да и мои люди – тоже!
«Рама».
– В воду! – скомандовал я шёпотом. – Под камыш. Не плескать. Лица к кочкам!
Люди опускались медленно. Вода закрыла плечи и спины. Зыков уложил Архипа возле поросшей осокой кочки, оставив раненое плечо сверху, а боец придержал старика под подбородок, чтобы тот не ткнулся лицом в жижу.
Я лёг на спину между двумя пучками камыша, утопил затылок и плечи, натянул на грудь ряску. Над водой оставил нос и глаза. Тёплая жижа сомкнулась над ушами, и звуки ушли.
«Рама» прошла первый раз вдоль гривы, с юга на север. Я следил за ней краем глаза, стараясь не шевелить даже подбородком. Крылья легли точно над сухой полосой, по которой тянулись колья.
Самолёт ушёл за туман, развернулся и вернулся чуть правее. Второй проход лёг параллельно первому. Третий – ещё дальше над топью, на таком же расстоянии.
Искали они людей, снимали местность или проверяли работу сапёров – снизу не разберёшь. Но случайности здесь уже не было: колья на земле и три ровных прохода над ними тянулись в одну сторону. Лётчик смотрел тот же участок, который ночью мерили ногами.
Гул ушёл на юг, стал тише, растворился. Я лежал в воде и смотрел в белёсое небо, и мошкара, которая сидела на моём лбу, почему‑то даже не кусала…
– Подъём, – приказал Зыков. – Быстро, без плеска.
Люди поднимались из воды, мокрые, злые, с лицами, залепленными ряской. Архип встал с помощью бойца. Боль отпустила его лицо, зато ноги дрожали так, что кочка под сапогами шевелилась.
