Да. Пожалуй, можно.
* * *
Вечером я сел за письма.
Первым ушёл запрос Робеку, короткий и сухой, как он и велел.
«Прошу подтвердить письменно, что в июле сего года вы держали в руках снаряд для выслушивания груди работы лекаря Салтыкова и брали его для проверки».
Число, подпись.
Гришка снёс пакет на ночь глядя.
Потом я поднялся к Готье. Хотел немного передохнуть, а общение с учителем всегда мне в этом помогало. Ему я часто рассказывал о своих достижениях и получал дельные советы.
Тот сидел при свече, с книгой, и дверь отворил на первый стук.
– Лука Осипович, я с новостью. Книга моя безымянная получила первую главу.
– Вот как. И о чём же она?
– О том, чего делать нельзя. Никогда и никому.
Другими словами, глава была о противопоказаниях.
Готье подумал, кивнул и поглядел на меня поверх очков.
– Начинать с запретов. – Он прищурился. – Знаете, сударь, так строят фехтовальные школы. Сперва учат, куда не подставляться, а уж после, куда колоть. Дурного в таком порядке нет.
Что и требовалось доказать. Я не ошибся, и Готье считал точно так же
Я спустился к себе, и спать бы мне лечь, а я вместо этого снова достал протест. Захотелось перечитать его ещё раз, уже спокойно. Днём бумага жалит, а к ночи из неё проступает почерк написавшего.
Свеча горела ровно. Я читал медленно, строку за строкой.
И на третьей строке остановился.
Перечитал. Потом ещё раз, медленно, чуть ли не по слогам.
Поднялся, достал из ящика стола своё печатное наставление, то самое, что идёт с каждым футляром, и положил оба листа рядом. Поднёс свечу ближе.
Вот значит как…
Ошибки не было. Я проверил слово за словом, как проверяют дозу яда, и ошибки не было!
Вот теперь я понял про господина Шамшева одну вещь. Простую, ясную и такую, от которой вся завтрашняя война поворачивалась другим боком.
Жадовский ошибался, и барон ошибался вместе с ним.
А хуже всего, что до этой самой минуты ошибался и я.
Всё не то, чем кажется.
Глава 11
Зародилась у меня мысль, что Шамшев никого не обманывал. Что на самом деле он не пытался украсть моё изобретение.
А потому я приступил к изучению документов.
Два листа лежали передо мной рядом.
Слева протест господина Шамшева, полный, со всеми доводами. Справа моё печатное наставление, то самое, что вкладывается в каждый футляр с трубкой.
В протесте стояло. «Снаряд для выслушивания груди, приставя один конец к груди больного, другим же к уху».
В наставлении моём стояло. «Снаряд для выслушивания груди. Приставить один конец к груди больного, другим же к уху».
Слово в слово.
Дальше пошло то же самое. Где протест описывал трубку, там он описывал её моими оборотами, в моём порядке, с моими словечками. А наставление моё отдельно не продаётся, оно всегда идёт в футляре, рядом с трубкой. Стало быть, писавший держал мою трубку в руках и наставление выучил наизусть.
Вор. Так я подумал изначально. Вор, да ещё прилежный. Но всё оказалось совсем не так, как я полагал.
Мне бы на этом остановиться и лечь спать. Но у меня появилась мысль. Понимание того, что на самом деле происходит. Теперь я был уверен, что все мы ошибаемся и рискуем ввязаться в конфликт, в котором разом проиграю и я, и барон Бутурлин и все, кто был связан с моим изобретением.
Нужно убедиться. Изучить все документы подробнее, чтобы подтвердить мою догадку.
Протест был толстый, листов на шесть, и я со злости стал читать его весь, до последней страницы.
На последней странице было подшито приложение.
«Список с прошения, поданного в апреле сего года».
То самое апрельское прошение. Про которое Жадовский сказал «слуховой рожок для тугоухих», и про которое весь город, видать, говорил то же. Я стал читать его от скуки, для порядка.
И на второй строке перестал дышать.
«Снаряд трубчатый для выслушивания болезней в груди человеческой. Поставляется со вставною втулкою, ибо со втулкою внятно слышится биение сердце. А если её вынуть, то слышится дыхание».
Я перечёл. Поднёс свечу так близко, что едва не подпалил лист.
Никакого рожка там описано не было.
В апрельском прошении, чёрным по белому, была описана трубка. Не рожок для глухих, а трубка для слушания больных. Моя трубка, вся, от назначения до устройства. И даже больше, чем моя…
Потому что там стояла втулка. И это очень важная деталь.
Втулка это пробка, деревянный стерженёк в канале трубки. Вставил, и лучше слышно сердце. Вынул, и лучше слышно дыхание. В моём веке я знал, что до этой пробки додумается доктор Лаэннек, годам к двадцатым, и на ней будет стоять вся наука выслушивания. Я про втулку знал с самого начала. И нарочно молчал о ней, берёг вторым козырем, чтобы не пугать этот век двумя новинками разом. Про неё не знала ни одна живая душа. Ни в наставлении моём её нет, ни в прошении, нигде.
А в этой бумаге она была. С числом. Апрель.
В апреле я ещё не свернул свой первый бумажный лист. В апреле меня самого здесь ещё даже не было. Я попал в этот век в июле.
Я встал из‑за стола. Прошёлся по комнате. Сел обратно.
Списать это было неоткуда. В апреле на всём белом свете не существовало ничего, откуда это можно списать. Выходило одно, и от этого картина моя переворачивалась вверх дном.
Он изобрёл её сам.
Своей головой, своими руками, в своей мастерской. И по бумагам, по казённым числам, он изобрёл её раньше меня.
Вот теперь я понял, в чём мы все ошибались, каждый по‑своему. Жадовский со всеми его осведомителями поверил, что Шамшев изобретает рожки, хотя сам бумаги не читал, как не читал её, похоже, никто в городе.
Барон видел в Шамшеве мошенника, польстившегося на чужое. Я тоже ошибался. И видел за ним руку Красовского. Думал, что это очередной гад из той же шайки, который хочет выжить меня со свету.
А за протестом не стояло ни мошенника, ни Красовского. За ним стоял мастер, который сделал ту же вещь, что и я, и сделал первым.
И тут ко мне пришла вторая мысль, ещё похуже первой.
Я поглядел на это дело его глазами.
Живёт человек. Точит рожки, копается в своём деле четырнадцать лет. Зимой доходит до трубки, весной подаёт прошение, честь по чести. И тишина, никто не берёт, никому не надобно.
Получается, что трубку он изобрёл, но её никто не покупал!
А осенью он узнаёт, что по городу идёт нарасхват трубка лекаря Салтыкова. И вместе с ней начинают покупать его товар. А трубка та же самая. До последней мелочи. Он покупает её, кладёт рядом со своей, сравнивает, как я нынче сравнивал бумаги.
Что он должен подумать?
То же, что подумал бы я. Что кто‑то ловкий срисовал оттуда его снаряд и пустил в продажу под своим именем.
Что его обокрали. И что вор это я.
Мы с этим человеком, не видав друг друга в глаза, считали один другого ворами. Оба искренне. Оба с доказательствами на руках.
Только его доказательство лежало в Департаменте с апреля. А моё ходило по городу с октября.
Была и третья мысль.
В моём веке трубку для выслушивания изобрёл француз Лаэннек, через четырнадцать лет. Это я знал твёрдо, как таблицу умножения. А про русского мастера Шамшева, который дошёл до того же в тысяча восемьсот пятом, моя память не знала ничего. Совсем ничего.
Как же так? Куда он делся из истории, человек с такой головой?
Есть у меня догадка. Но пока я не стал об этом раздумывать. Ответ для меня уже был очевиден. Но лучше всё же уточнить свои догадки…
Вместо дальнейших размышлений на эту тему, я взялся за другие.
Ежели он изобрёл сам, то зачем ему было покупать мою трубку? А затем, зачем я нынче положил рядом два листа. Сравнить. Убедиться. Так делает человек, который проверяет, обокрали его или нет.
