Он посмотрел на меня долгим мутным взглядом.
– Жене только моей скажи… – начал он.
– Сам скажешь. Завтра. Даже не думай. Ты у меня самый частый и самый любимый пациент. Я тебя на тот свет не пущу. Ещё лет двадцать точно не пущу, так что даже не думай со мной спорить! – воскликнул я.
Покуда грелась вода, я сидел рядом и держал его запястье. Жила под пальцем частила, за сотню ударов в минуту, и это тоже было ясно и скверно. Потом речь у него поплыла, зрачки сузились в две точки, и Карп принялся уверять меня во всякой ерунде.
Всё. Пора.
Его перенесли на стол. Я вымыл руки горячей водой, облил хлебным вином по локоть, разложил ланцеты, кривую иглу, шёлк. Никитин встал у изголовья с фонарём, и фонарь в его руке ходил ходуном.
– Ровнее свет, Алексей Степаныч, – попросил я.
Фонарь замер.
Разрез я повёл над самым выпячиванием, наискось. Карп замычал, тяжело и пьяно, и выгнулся, а четверо навалились и вдавили его в столешницу. Под кожей открылся грыжевой мешок, тугой и налитой. Я вскрыл его, и вода пошла мне на пальцы.
Первым делом я поднёс руку к лицу и понюхал.
Вода была светлая, чуть розоватая, и пахла кровью и больше ничем. Будь она бурой, будь в ней тот сладковатый мертвецкий дух, я бы уже знал ответ. Никитин глядел на меня, ничего не понимая, а я впервые за эту ночь позволил себе выдохнуть.
Я выпустил воду и увидел кишку.
Она была сизая. Сизая с багровым, и не шевелилась.
Кольцо, что её держало, я нащупал пальцем. Тугой край, врезавшийся в кишку, как бечёвка в тесто. Я завёл под край изогнутый зонд, рассёк по нему на палец, и петля подалась, освобождённая.
Теперь наступало самое страшное, и ножом тут было не помочь никому.
Ждать.
– Тёплой воды, – велел я.
Я укрыл кишку тёплой мокрой полосой и стал ждать. Ей нужно было время. Живая, получив кровь обратно, розовеет и просыпается, мёртвая так и остаётся сизой, и решить это за минуту не выйдет ни у меня, ни у самого Господа.
– Алексей Степаныч, считайте вслух до трёхсот, – велел я. – Медленно, как часы бьют.
Никитин начал считать. Голос у него сперва прыгал, а к сотне выровнялся.
– Глядеть станем по четырём вещам, – говорил я, покуда он считал. – Вернётся ли цвет. Возьмётся ли оболочка блеском, потому что тусклая означает мёртвую. Пойдёт ли по кишке волна. И бьётся ли жилка в брыжейке, вот тут, у самого корня.
Двести. Двести пятьдесят.
Карп уже не мычал, только дышал со всхлипом. Четверо держали. Фонарь стоял ровно.
Триста.
Я снял полосу.
По сизому шла розовая волна, медленная и живая. Оболочка взялась влажным блеском. Я тронул петлю пальцем, и она подобралась и дёрнулась, как дёргается всякая живая кишка, которой не понравилось, что её трогают. А под подушечкой пальца, у корня брыжейки, толкалась жилка, ровно и часто.
Четыре из четырёх.
Ещё час, может два, и никакой нож бы её не воротил. Мы успели.
Я успел.
– Жива, – сказал я вслух, и артельные за моей спиной задышали все разом, точно до того не дышали вовсе.
Дальше пошла работа простая. Петлю я вправил на её законное место, шейку мешка перевязал шёлком и отсёк, а ворота стянул двумя швами.
Больше здесь сделать было нечего, и я это знал твёрдо. Настоящей починки этих ворот моя наука добилась только через сотню лет, сетками да хитрым перекроем мышцы, а у меня под рукой были шёлк и кривая игла. Пара швов удержит год, может, и пять. После кила вернётся. Стало быть, бандаж теперь Карпу до самой могилы, и сказать ему об этом придётся мне.
В нижний угол раны я заложил фитилёк из полосы. Резали мы при фонарях, на столе, который был обеденным, и рана моя загноится непременно. Пусть уж лучше течёт наружу. Затем повязка. И… всё.
В моем родном веке эта операция называлась экстренной герниотомией, или попросту – грыжесечением. Ничего сверхсложного для хирурга будущего: разрезать кожу, освободить зажатый орган из «тисков» грыжевых ворот, убедиться, что ткани не отмерли, и зашить всё обратно. Но здесь, на артельном столе в глухом девятнадцатом веке, с ложкой опия заместо наркоза и с хлебным вином заместо всей чистоты, эта получасовая банальность стояла ровно посередине между жизнью и могилой.
От разреза до повязки прошло меньше получаса. Карп был в полубеспамятстве, но дышал ровнее, и живот под моей ладонью стал мягче.
– Перенести на лавку, – сказал я. – Не кормить, покуда я не разрешу. Пить давать по ложке, губы мочить водой. Огня из‑под котла не убирать, в каморке чтоб было тепло. И вот вам моя главная нужда. Как отойдут у него ветры, тому, кто первый услышит, я дам полтину серебром. Я приеду к вечеру.
Старшой поглядел на меня озадаченно, но полтина в этом доме перевесила всякую науку.
Артельные закивали. Старшой, седой мужик, стащил шапку.
– Ваше благородие… а жив он будет?
– Ежели кишка его продержится двое суток, будет. – Я домывал руки. – Ожила она у меня на глазах, да только висела в удавке семь часов, и отойти может ещё и завтра. Оттого я приеду и завтра, и послезавтра, и глядеть станем каждый день. А ты, старшой, вот что артели своей передай. Карпа скрутило не от килы. Карпа скрутило от того, что он снял бандаж и взялся за кладь, хотя ему это было запрещено, по пальцам перечислено и повторено дважды. Наказ лекаря не барская блажь. Наказ лекаря это тот же бандаж, только на дурную голову.
Старшой крякнул и поклонился.
Карп открыл глаза, когда я уже надевал верхнюю одежду. Нашёл меня взглядом и зашевелил губами. Я наклонился.
– Виноват, барин… – прошелестел он. – Обозы пришли… всякая рука в цене… Думал, разок…
– Все так думают, – сказал я. – Разок. Ты мне лучше вот что скажи. Больно было?
– Страсть, как больно. И всё эта проклятая херния!
– Hernia, – поправил я. – Так эта твоя беда зовётся по‑латыни.
– А всё равно… Боль ужасная.
– Запомни эту боль хорошенько. И как кто из ваших захочет снять бандаж на разок, ты ему про неё расскажи. Подробно. С тебя, Карп Силыч, теперь не деньги причитаются. С тебя причитается быть моим наставлением на двух ногах. Чтобы всем рассказал, как нельзя себя вести с грыжей. Или с хернией, ежели тебе так складнее.
Он слабо усмехнулся, и на этот раз усмешка была уже искренней. Видимо, боль отошла.
Мы вышли. Небо серело, по Сенной тянуло первым утренним дымом.
Светало. Наступало двадцатое ноября.
Никитин молчал всю обратную дорогу, а у бутурлинских ворот вдруг сказал, глядя перед собой.
– Я ведь думал, не выстою. А выстоял.
– Выстоял. И фонарь у тебя стоял ровно. Молодчина, Алексей Степанович. Теперь можно и отдохнуть.
– Это потому, что вы сказали считать вслух, – признался он. – Я за этим счётом следил, и дышал.
Вот и ещё одна строка в мою будущую книгу, в главу о том, чего делать нельзя. Нельзя оставлять помощника наедине с его страхом.
Дай ему счёт, и он выстоит!
* * *
Отоспаться после такой ночи мне толком не дали.
Дома ждала записка от Гагиной, короткая, в три строки. Она просила быть у неё нынче же и приписывала, что дело не терпит.
Дело действительно не терпело. Елена Кирилловна встретила меня в кабинете покойного мужа, а не в гостиной, и одно это сказало мне больше её записки. На столе лежала бумага.
– Деверь подал, – сказала она без предисловий. – Прошение об освидетельствовании принято. Хотят меня выставить сумасшедшей. Душевнобольной! День назначат на этой неделе, мне обещали сказать заранее. – Она выпрямилась. – Не стану скрывать, мне страшно, господин Салтыков. А потому спрашиваю, что мне теперь делать?
И как же так сложилась моя судьба, что я теперь имею дело сразу с двумя вдовами. Правда, отличаются они здорово. Таких не спутаешь.
– Бить будем не бумагу, – сказал я. – Бумага Красовского складная, при ней годы наблюдений, и спорить с нею значит топтаться на её поле. Бить будем подпись. Ежели показать, что господин Красовский уже писал такие свидетельства и уже ошибался… А вернее сказать, что он не ошибался, а торговал этими заключениями, то вес его подписи сразу станет пустым. Под всеми бумагами сразу.
