— Архип, — позвал я кузнеца.
Тот подбежал, сияя как начищенный самовар.
— Ай да Андрей Петрович! Ай да голова! Ну вы там и дали жару с ломом то! Я думал — всё, сейчас полыхнете как спичка!
— Завтра утром, — сказал я, игнорируя его восторги. — Как остынут первые слитки. Берешь металл. Понятно, что не литейная сталь… И куешь из него первую лопату. Сам. Лично.
— А то! Сделаю! Да такую, что сама копать будет!
— И кайло. И гвозди. Первую партию — сразу на «Змеиный». Пусть мужики знают: блокада прорвана. Мы живы. Мы с железом.
— Аня! На все прииски дай знать, что блокаду победили.
Летка зашипела, плюясь последними каплями металла. Плавка заканчивалась. Илья Петрович ловко забросил в отверстие ком глины, и Лось с размаху вогнал его внутрь специальной пушкой-поршнем, запечатывая огненное горло до следующего раза.
Гул стих, сменившись ровным шумом остывающего металла.
Я чувствовал опустошение. Сил не было даже радоваться. Хотелось просто лечь здесь, на теплый песок, и закрыть глаза.
Но я знал, что это только начало. Завтра Раевский придет с чертежами пудлинговой печи, чтобы переделывать этот чугун в сталь. Завтра Степан принесет ведомости с новыми проблемами. Завтра Демидовы узнают, что мы не сдохли, и пришлют кого-то посерьезнее того приказчика с кнутом.
Но это будет завтра.
А сегодня у меня под ногами остывал мой собственный металл. И он был тверже любого слова, любой бумаги и любого золота.
— Пойдемте, Андрей Петрович, — Игнат осторожно взял меня под локоть. — Руку перевязать надо. Тимофей уже бежит с сумкой.
Я кивнул, бросив последний взгляд на остывающие формы, в которых багровый свет медленно уступал место серому цвету чугуна. Цвету войны и победы.
— Пойдем, — согласился я. — Работа сделана.
Глава 7
Триумф — это не фанфары и не золотой дождь с небес. Триумф пахнет серой, горелым мясом и раскаленным железом.
Я стоял, оглушенный ревом толпы и гулом остывающего металла, глядя, как серая корка затягивает багровое зеркало в формах. Люди кричали. Архип что-то орал мне в ухо, тряс за плечо, его лицо, похожее на маску черта, скалилось в безумной улыбке. Кузьма, забыв про усталость, плясал какой-то дикий танец вокруг канавы, размахивая шапкой.
— Есть! Есть чугун! Живой! — доносилось со всех сторон.
Это была истерика облегчения. Мы выжили. Мы пробили блокаду. Мы сделали то, что считалось невозможным для кучки каторжников и беглых крестьян в глухой тайге. В этих серых слитках, еще дышащих убийственным жаром, была наша жизнь. Наши лопаты, наши рельсы, наши пушки, если придется.
— Осторожней там! — крикнул я, заметив, как один из новеньких, молодой парень с испуганными глазами, слишком близко подошел к краю литейной канавы, пытаясь рассмотреть чудо поближе.
Но мой голос потонул в общем ликовании.
И тогда это случилось.
Всегда есть этот момент. Секунда, когда удача, устав улыбаться, скалит зубы. Жидкий чугун — субстанция коварная. В одной из форм, видимо, осталась влага.
Пш-ш-Бах!
Звук был резким, хлестким, словно выстрел из пистолета прямо над ухом. Из середины остывающей формы вырвался пузырь пара, разрывая вязкую пленку металла. Фонтан ослепительно-белых брызг взметнулся вверх.
Крик разрезал воздух, мгновенно оборвав радостный гул.
Тот самый парень, Володька, кажется, схватился за лицо и рухнул на колени, воя нечеловеческим голосом.
— ВРАЧА!!! — заорал я, срываясь с места быстрее, чем осознал происходящее.
Толпа шарахнулась в стороны, освобождая место. Я подлетел к парню. Он катался по земле, пытаясь содрать с лица невидимую маску боли. Запах паленой кожи и волос ударил в нос, смешиваясь с серным духом домны.
— Руки! Держите ему руки! — скомандовал я, падая рядом на колени.
Игнат и Архип навалились на парня, прижимая его к земле. Он бился в конвульсиях, хрипел, из горла вырывались булькающие звуки.
Я склонился над ним. Брызги металла попали на щеку и шею. Мелкие, с булавочную головку капли уже остыли, превратившись в черные оспины, вплавленные в плоть. Но самая страшная рана была на плече — там прогорела рубаха, и металл въелся глубоко.
Слава Богу, глаза целы. Парень успел зажмуриться или отвернуться.
— Тимофей! Чего встал⁈ Сумку давай! — рявкнул я на подбежавшего фельдшера, который застыл столбом при виде орущего парня.
Тимофей суетливо протянул мне кожаный саквояж. Мои руки работали сами по себе, включая рефлексы «Скорой», вбитые годами практики в прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, я видел и похуже. ДТП, ножевые, ожоги… Здесь всё было грубее, но принцип тот же.
— Спирт! — я выхватил ту самую фляжку, что Игнат приготовил из остатков запаса. — Лей на бинт, не жалей!
Парень дернулся, когда я начал обрабатывать края ожогов.
— Терпи, казак, атаманом будешь! — приговаривал я, хотя знал, что боль сейчас адская. — Глаза целы, жить будешь. Шрамы украшают мужчину, девки любить будут пуще прежнего.
Я говорил всякую чушь, зубы заговаривал, пока мои пальцы быстро срезали пригоревшую ткань и накладывали повязки. Пинцетом я осторожно удалил застывшие капли металла с кожи. Крови было немного — ожог сразу прижег сосуды.
— Всё, всё, отпускайте, — выдохнул я через пару минут, вытирая руки окровавленной тряпкой. — Тимофей, вколи ему морфий… тьфу, лауданум дай, капель двадцать. И в лазарет. Следить, чтоб нагноения не было. Повязки каждый день менять.
Игнат и Архип подняли обмякшего парня. Толпа стояла молча, подавленная. Праздник кончился. Реальность снова напомнила о себе запахом боли.
Я встал, отряхивая колени. Ноги гудели, руки тряслись — отходняк после напряжения. Я обвел взглядом людей. Они смотрели на меня испуганно, виновато, ожидая разноса или слов утешения.
Но утешать я не собирался. Жалость здесь — плохой советчик.
— Видели⁈ — мой голос сорвался, но я заставил себя говорить жестко, рублено. — Видели, как это бывает?
Я подошел к Архипу, который всё еще держал окровавленную тряпку.
— Железо ошибок не прощает. Оно не злое, не доброе. Оно горячее. Ему плевать, кто вы — герой, мастер или дурак, подошедший поглазеть. Одно неверное движение — и вы калеки.
Я ткнул пальцем в сторону дымящихся форм.
— Володьке повезло. Глаза остались. А мог бы слепым до конца дней ходить, милостыню просить. Вы этого хотите? Чтобы ваши дети вас поводырями водили?
Толпа молчала. Мужики прятали глаза, переминались с ноги на ногу.
— С сегодняшнего дня, — я чеканил каждое слово, — к домне в рубахах не подходить. Запрещаю.
Я повернулся к Степану, который стоял бледный как полотно.
— Степан!
— Да, Андрей Петрович…
— На складах есть кожа? Сыромятина, выбраковка, хоть старые седла?
— Найдем, Андрей Петрович. Бычьи шкуры были, что с города привезли…
— Всё собрать. Войлок, сукно самое толстое, что есть. Шкуры. Завтра же посадить баб шить.
Я начал загибать пальцы, глядя на Илью Петровича, мастера плавки:
— Фартуки — до земли, из толстой кожи. Нарукавники — чтоб до локтя закрывали. Гетры на сапоги — искры в голенища летят, я сам видел, как вы пляшете. Шапки войлочные, с полями. И очки.
— Очки? — переспросил Илья Петрович. — Где ж мы стекла столько возьмем, барин? Дорого это.
— Сетки! — отрезал я. — Мелкую латунную сетку сделайте. Или насверлите в жести дырок мелких, как в дуршлаге. Пусть видно хуже, зато глаза целы будут. Без этой сбруи к летке никого не пускать. Увижу кого голым — выпорю лично, а потом выгоню. Мне здесь живые мастера нужны, а не обгорелые головешки. Понятно?
— Понятно, Андрей Петрович, — глухо отозвался мастер. — Дело говорите.
Напряжение спало. Люди поняли: барин не просто орет, он дело делает. Заботится, по-своему, по-звериному, но заботится.
Я подошел к остывающим формам. Жар уже не обжигал, а грел. Серый, ноздреватый металл лежал в песке тяжелыми брусками.
