Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Мы стояли на опушке. Четыреста метров до врага.

— На прицел! — скомандовал я, вскидывая свой штуцер и ловя в прорезь прицела грудь переднего шведского офицера. — Не торопиться. Бить наверняка.

Тишина перед бурей длилась секунду.

— Огонь по неприятелю!!

Слитный, громовой залп почти сорока нарезных стволов ударил из леса, обрушив на атакующую шведскую кавалерию невидимую, но беспощадную стену свинца. Это был тот самый психологический надлом, который должен был заставить их сломаться.

— Бах! Бах-бах! — продолжали ритмично, без паники, бить русские штуцеры.

Дистанция была еще велика, пули на таком расстоянии попадали одна из трех, но даже этот процент собирал страшную жатву. Каждый третий выстрел находил свою цель: проламывал кирасы, дробил конские черепа. Но главное — работал колоссальный психологический прессинг. Невидимая смерть, бьющая издалека, ломала шведам волю похлеще картечи.

Я резко развернулся к основной группе, уже готовой скрыться в лесу.

— Длинные стволы — в обоз! Убрать немедля! — мой голос сорвался на хриплый рык, перекрывая шум боя. — С седельными пистолетами вооружиться! По коням!!

Дважды повторять не пришлось. Парни всё поняли по моим глазам. Никто не пискнул, что мы идем на самоубийство. С лязгом штуцеры полетели в сани к обозным, руки привычно выхватили из седельных кобур тяжелые рейтарские пистолеты.

Я впрыгнул в седло. В это же мгновение сквозь редеющий дым я увидел, как моя героическая десятка, наконец, поднялась с огневых рубежей. Запоздали… Сжимая в обеих руках раскаленные от стрельбы штуцеры, они, тяжело проваливаясь в снег, рванули по протоптанным тропинкам к спасительному лесу.

Но они катастрофически не успевали. Расстояние между ними и авангардом шведской кавалерии таяло на глазах.

Я ударил коня шпорами так нещадно, что бедное животное, умей оно говорить, наверняка обложило бы меня трехэтажным матом. Жеребец всхрапнул от боли и неожиданности, но, словно почувствовав отчаяние и ярость хозяина, выдал абсолютное чудо. Он рванул с места в галоп, набирая скорость с такой силой, что комья мерзлой земли и снега из-под копыт полетели выше головы.

Ветер засвистел в ушах. Моя полусотня, не отставая ни на метр, летела за мной.

Наше внезапное появление из леса спутало шведам карты. Они замешкались. Эта заминка, длившаяся буквально удары сердца, подарила моим отступающим парням жизненно важные секунды. Разрыв сократился до пятидесяти метров.

Но шведская кавалерия всё же огрызнулась. Сухо, отрывисто треснули выстрелы из седельных пистолетов преследователей. Я увидел, как один из моей десятки — молодой, высокий парень — вдруг споткнулся на ровном месте. Пуля ударила ему между лопаток. Он взмахнул руками, выронив драгоценные штуцеры, и тяжело, лицом вниз, рухнул в окровавленный снег, больше не сделав ни попытки подняться.

Зубы скрипнули так, что едва не крошилась эмаль. В уме я на автомате просчитывал их боекомплект. Всё. Готовых конусных пуль с расширяющимися свинцовыми юбками — моего главного технологического козыря — у русских героев больше оставаться не должно. Отстрелялись досуха.

Конечно, я понимал: шведы не идиоты. Рано или поздно они сложат два и два. Но для этого им нужно извлечь пулю из тел своих сотоварищей. А свинцовая «юбка» при ударе о стальную кирасу или кость деформируется до неузнаваемости, превращаясь в бесформенный кусок металла. Те же пули, что прошли мимо, глубоко зарылись в мерзлую землю, надежно скрытые от шведских глаз. Мой секрет пока в безопасности.

Расстояние до врага было еще непозволительно большим для гладкоствольного оружия, но я всё же выхватил пистолет, вытянул руку и нажал на спуск. Выстрел! Тяжелая круглая пуля, если и доберется до их строя, то лишь на излете, не причинив вреда. Но на войне психология бьет сильнее свинца.

Грохот десятков пистолетных выстрелов моей полусотни, несущейся в лобовую атаку, сделал свое дело. Шведы сломались.

Потеряв на подходе цвет своей элиты, видя перед собой ощетинившуюся стволами и клинками свежую, разъяренную русскую конницу, они поняли — сейчас их будут резать. И резать без пощады. Рационализм перевесил гордость. Офицеры начали истерично разворачивать разгоряченных коней, ломая свой же строй. Они побежали.

И тут выжившая девятка моих стрелков выдала то, от чего у меня к горлу подкатил ком гордости. Эти отчаянные, задыхающиеся от бега парни, вместо того чтобы нырнуть в спасительные кусты, развернулись. Враг был метрах в тридцати. Выхватив из-за поясов пистолеты, они всадили залп прямо в спины улепетывающим шведским кавалеристам, щедро понукая их убираться с поля боя как можно быстрее.

— Уходим!! — гаркнул я, осаживая взмыленного коня, когда мы поравнялись со стрелками.

Гнать их дальше было безумием. Потеряв одного убитым и двоих легко ранеными, мы совершили невозможное. Мы размотали элитный эскорт шведского фельдмаршала и обратили в бегство боевую конную роту. Мы показали им, как теперь умеют воевать русские. Пусть трижды подумают, прежде чем сунуться снова. Иллюзий о легкой прогулке у них больше не останется.

Но я прекрасно понимал: как только паника уляжется, начнется полномасштабная войсковая операция по нашей поимке. В Пскове у шведов стояло до тысячи конных, и вся эта армада скоро будет брошена по нашему следу. Нужно было раствориться в лесах. И мы это сделали.

Теперь мой путь лежал на восток, к основным силам русской армии. По моим прикидкам, они безнадежно застряли где-то под Смоленском. Если не жалеть лошадей и гнать, меняя их на почтовых станциях, дня через два-три я буду в ставке.

И когда я туда доберусь, я спрошу. Жестко спрошу.

С кого угодно — хоть с фельдмаршала Григория Ромодановского, хоть с самого государя Петра Алексеевича на правах его наставника.

Адреналин схлынул, уступив место холодной, как этот снег, ярости.

Какого черта неповоротливая махина русской армии ползет со скоростью беременной черепахи⁈ Мы уже научились воевать по-новому, мы доказали, что можем бить врага маневром и технологией, так почему они мыслят категориями прошлого века?

Пока они там на марше считают телеги с провиантом, в Пскове русские люди умирают от голода и лишений. Пока генералы чертят карты, в осажденном Новгородском Кремле горстка героев жрет ремни, но держит оборону! Немцы и шотландцы под командованием Патрика Гордона скрестили клинки со шведами, показывая всей Европе, что честь — не пустое слово, и за Россию готовы насмерть стоять даже иноземцы.

Да, я уже знал, правда от шведов, что как минимум треть иностранных наемников, сожравших русское золото, предали нас и переметнулись к врагу при первых же выстрелах. От этой мысли рука сама тянулась к эфесу сабли.

Ничего. Дойдет очередь и до них. Я лично прослежу, чтобы каждый иуда, нарушивший присягу русскому царю, закончил свою жизнь на неструганом осиновом колу. Договор с Россией нерушим, а измена карается только смертью.

Глава 7

Новгород.

4 января 1684 года

Ледяная, перемешанная с пороховой копотью и кровью грязь тошнотворно чавкала под сапогами защитников Новгородского Кремля. Снег давно превратился в бурое, растоптанное тысячами ног месиво, местами доходившее людям почти до колен.

Снизу, из-за валов, сухо треснул выстрел шведского мушкета. Свинцовая пуля со злым визгом чиркнула по каменному зубцу, выбила сноп каменного крошева и с влажным хрустом вошла в шею молодого пушкаря, тянувшего к орудию банник.

Парень даже не вскрикнул — только захрипел, роняя древко в грязь, и осел на корточки, зажимая руками пульсирующими толчками кровь. Двое новгородцев-ополченцев тут же оттащили его за лафет, скользя в кровавой жиже, но пушкарь уже затихал, стекленея глазами в низкое, серое январское небо.

Генерал-лейтенант русской армии Патрик Гордон, стоявший всего в двух шагах от убитого, даже не шелохнулся. Бывает… Шведы могут себе позволить, у них много пороха. В вот защитникам нужно экономить даже на ответных одиночных выстрелах. Иначе будет новый приступ, а отбиваться нечем.