Единственное, в чем сомнений не возникало совершенно, — это имущество короны свеев. Шведское брать подчистую!
Те склады, что доподлинно принадлежали шведской казне и армии, уже вовсю потрошились русскими интендантами. Работа кипела: скрипели телеги, ржали кони, грузились трофейные пушки, мушкеты и казна. Глебов приказал формировать гигантский обоз, чтобы с первой же надежной оказией, под усиленной охраной, отправить всё это богатство на юг, в Москву, к ногам царя.
А вот как распутать остальной рижский узел, он пока не знал. И от этого было чертовски тяжело на душе.
А еще пугало то, что, захватив неприступную твердыню, русский гарнизон парадоксальным образом сам оказался в своеобразной осаде.
Они были словно островок в бушующем враждебном море. По всей Эстляндии и Лифляндии шастали недобитые, обозленные шведские отряды и летучие кавалерийские разъезды. Поэтому, даже если прямо сейчас сформировать обоз с трофеями, для его отправки на родину потребуется выделить в сопровождение как минимум тысячу опытных, обстрелянных бойцов, да обязательно вооруженных дальнобойными штуцерами.
Дашь меньше охраны — непременно нарвутся на лесную засаду и будут вырезаны подчистую. И тогда сложится ровно та же унизительная ситуация, в которой не так давно оказались сами шведы под Новгородом, когда не могли доставить до места назначения ни один свой обоз из-за действий русских партизан.
— Пиши! — рявкнул Глебов, срывая с головы меховую шапку и врываясь в просторный кабинет рижской ратуши.
Здесь в дыму от чадящих дешевых свечей потела наспех сколоченная им «комиссия» по улаживанию гражданских и трофейных дел. На длинных дубовых столах громоздились горы захваченных шведских гроссбухов, карт и приказов.
Беда была в том, что из всех присутствующих писарей только один более-менее сносно владел шведским языком, поэтому дело перевода шло ни шатко ни валко. А ведь документы — в первую очередь секретные военные планы неприятеля — должны были быть немедленно переведены. Глебову жизненно необходимо было составить общую картину для подробной реляции государю и высшему командованию.
Генерал-майор тяжело опустился в кресло с высокой резной спинкой и начал диктовать послание князю Ромодановскому:
— «…Милостиво прошу, Григорий Григорьевич, подсоби. Пришли спешно мужей ученых, толковых писарей да толмачей, ибо в бумагах свейских мы здесь вязнем, аки в болоте…»
Один из писарей, бойко скрипевший гусиным пером, выкладывая мысли Глебова на бумагу, вдруг замер и позволил себе бросить косой, оценивающий взгляд в сторону раздраженного командира.
— Ты чего зыркаешь? — тут же вспыхнул Глебов, пребывавший не в лучшем расположении духа от этой канцелярской пытки.
— Так зачем нам, ваше превосходительство, со стороны еще кого-то звать да ждать столько времени? — молодой, вихрастый писарь вдруг дерзко выпрямился, вызвав оторопь у остальных «комиссионеров». — Дайте только крепкое распоряжение, так мы сами тут всё и уладим!
— Кто таков будешь, борзый? — надменно прищурился Глебов, разглядывая наглеца.
— Авсей я, сын Ивана Скрябова, — не тушуясь, ответил юноша. — Свейскую речь разумею пока слабо, но клянусь, за пару дней по бумагам натаскаюсь и научусь! Дозвольте взяться!
Глебов несколько секунд тяжело буравил взглядом амбициозного писаря. Смелость города берет.
— Допиши письмо, Авсей, — вдруг совершенно спокойно, почти устало произнес генерал-майор. — Но два дня я тебе даю. Как хочешь, так и улаживай. Чтобы обоз был просчитан до последнего колеса в телеге. Чтобы всё ценное на складах было переписано. И главное — рассчитай с точностью, сколько припасов нужно нам самим, дабы русский гарнизон стоял в Риге сытым до самой весны.
Глебов тяжело поднялся, отмахнувшись от готовых посыпаться вопросов.
— Делай всё по уму и своему разумению. Через два дня доложишь.
Шагнув за дверь кабинета, Никита Данилович вдруг ощутил почти физическое расслабление. Камень упал с плеч. Он перепоручил эту сводящую с ума бумажную рутину тому, у кого горят глаза, а значит, парень из кожи вон вылезет, но справится.
И это внезапное освобождение от хозяйственных пут мгновенно вернуло Глебову привычную ясность военного ума. Он вдруг понял, как нужно поступить со всем этим кипящим, недовольным городом. Он поступит именно так, как на его месте, не задумываясь, поступил бы Стрельчин — с ледяной, безжалостной прагматичностью.
Выйдя в холл ратуши, Глебов созвал командиров штурмовых рот. Его голос теперь звучал сухо и звонко, как щелчок взводимого курка:
— Готовить присягу государю Петру Алексеевичу! Привести к кресту всех знатных горожан, купцов и мастеровых. Кто из бюргеров откажется — тот немедля лишается всего имущества, подворий и складов. Вышвыривать за крепостные ворота в чем мать родила! На все четыре стороны, без телег, без теплого платья и без товаров! Пущай идут пешком к своему Карлу.
Глебов обвел тяжелым взглядом притихших офицеров.
— Засиделись тут… перекрыть все дороги и разбить супостатов. Если шведский король не прознает, что Рига наша до весны, все получите и денег и награды. А драгунам передайте: жесточайше хлестать плетьми всех тех, кто посмеет собираться на улицах и хоть слово поперек вякнет. Хватит с них шведской вольности и наших сомнений. С этой ночи Рига — русский город. И жить он будет по нашему закону. Выполнять!
— Ваше превосходительство, — неожиданно в кабинет, где шло совещание ворвался помощник Глебова. — К вам прибыл…
— Ну же! — раздраженно выкрикнул генерал-майор.
— Русский адмирал…
— Кто?..
