Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

— Зови его ко мне! — принял я решение.

Глава 20

Усадьба Стрельчина.

7 февраля 1685 года.

Я смотрел на сидящего перед собой человека, который занял манерно краешек стула и смотрит на меня с отчаянной надеждой, словно на избавителя от кукуйской тоски. А я ведь еще даже не начал переговоры.

— Господин Таннер, — начал я на чистом немецком, внимательно изучая его осунувшееся лицо.

— Просить вас говорить по-русски, — вдруг перебил он меня с сильным, но старательным акцентом. — Я, сметь надеяться, успешно начал учить этот трудный язык. Ведь есть надежда на то, что я стать русский дипломат.

— Похвальное рвение, Бернард, — кивнул я. — Поверьте, если бы не определенные бюрократические обстоятельства, я бы уже рекомендовал вас моему государю, чтобы именно вы возглавили Великое русское посольство. Такого опытного дипломата, как вы, нам сейчас просто не сыскать на всем континенте. Нашим приказным дьякам у вас еще учиться и учиться. Поэтому, между прочим, я хотел бы сделать вам одно инвестиционное предложение: я прошу вас провести небольшой, но интенсивный курс лекций в Преображенской школе. Наставить, так сказать, наших учеников на путь истинной европейской дипломатии. Рассказать, в чем ее особенности, тайны политеса, каким вообще должен быть современный переговорщик. Справитесь с такой задачей?

Ради этого момента его во многом и нужно было так долго мариновать в Немецкой слободе, оставив без опеки и почти без жалованья. Теперь он, доведенный до нужной кондиции, был готов согласиться на любое, или почти на любое предложение, какое бы ему ни поступило, лишь бы вырваться из статуса бесправного ожидающего.

Но, отбросив цинизм, я понимал: это действительно будет крайне полезно. Его лекции будет очень интересно послушать не только ученикам Преображенской школы, которые в самое ближайшее время начнут занимать ключевые должности в госаппарате Российской империи, но и самому Петру Алексеевичу.

Да, ни наш Новодевичий лицей, ни Преображенская школа еще далеки от того, чтобы по западным стандартам называться университетами. Но мы учим их — всех этих боярских и дворянских недорослей — так, как уж точно не учили до этого в России никогда.

Моя образовательная смета работала на износ. Я бы даже сказал, что некоторые из них, когда закончат Преображенскую школу (а мы рассчитали ее на интенсивные четыре года обучения), выйдут оттуда уже с твердыми университетскими знаниями. По крайней мере, многих выпускников тогдашних европейских университетов мои ученики уж точно заткнут за пояс в прикладных науках.

Спрос на наше образование рос лавинообразно. Между прочим, Игнат недавно докладывал о вопиющем случае: на границе с Речью Посполитой был схвачен один из наших же нанятых педагогов. Причем православный, прибывший из Могилева работать в Москву. Этот деятель банально украл русские новейшие учебники и методические пособия, чтобы вывезти их в Польшу и там, по всей видимости, выгодно продать технологию обучения конкурентам. Коммерческий шпионаж в чистом виде!

Действительно, тот педагогический подход, который мы сейчас применяем, и те учебники, которые мне уже удалось составить, судорожно вспоминая собственную школьную программу и адаптируя ее под реалии современников, — это пока недосягаемая вершина педагогики для XVII века.

Так что, если честно, я всерьез подумывал провернуть в некотором роде изящную аферу: пригласить за большие деньги из Европы трех-четырех статусных профессоров для вида, а потом просто и официально объявить в Преображенском о том, что в России создан первый Государственный Университет. И в чем, скажите на милость, с точки зрения маркетинга я буду не прав?

— Я безусловно прочитать эти лекция, господин Стрельчин, — ответил Таннер, нервно сглотнув. — Но если мы говорить откровенно… Что ждать меня дальше? Мне так сдается, что моя судьба — решать вы.

Сказав это, он со скептическим прищуром посмотрел на сахарный крендель, лежавший на блюдце. Его явно смущал цвет продукта — тот самый экспериментальный сахар был очень темным и непривычным для европейского глаза. Но, деликатно откусив кусочек, Таннер вдруг замер, и я с удовлетворением увидел, как у него от удовольствия закатываются глаза.

Неужели в Кукуйской слободе он так обнищал, что уже не мог позволить себе даже простых сахарных кренделей? Впрочем, ничего удивительного: при нынешней логистике это действительно то лакомство, которое стоит крайне недешево. И львиную долю себестоимости съедал именно импортный сахар. Значит, наш импортозамещающий завод я заложил очень вовремя.

— Ответьте мне на один прямой вопрос, Бернард, — произнес я, подавшись вперед. — Если случится так, что Россия и Священная Римская империя, ваша историческая родина, вдруг окажутся в состоянии открытой войны… Не получу ли я в вашем лице тайного пособника нашего врага?

Я смотрел ему прямо в глаза, оценивая каждую реакцию, каждый мускул на лице.

— Я служу тому, кому крест целую и клятву даю, господин генерал, — твердо ответил Таннер, отложив крендель. — А еще… Мое истинное Отечество — это Богемия. И если вы не станете ее разорять и не будете убивать моих родственников, то я готов верой и правдой служить даже против Габсбургов. Хотя вы, как человек прагматичный, сами прекрасно понимаете: место моей службы, где я бы принес России максимальную прибыль — это Северная Европа. Думаю, что я бы мог, используя свои связи, договориться о том, чтобы Бранденбург, Дания, а возможно, даже и Голландия вступили в войну против Швеции.

И черт возьми, конечно же, его слова звучали крайне соблазнительно! Для ушей любого московского дьяка это была бы музыка. Но я привык опираться на сухие цифры, а не на обещания, и потому всё равно не верил в то, что ему одному удастся сделать намного больше, чем это в свое время получилось у меня.

Всё равно на континенте должны сложиться определенные макроэкономические и политические обстоятельства, при которых те же самые датчане нарушат свое слово и начнут реально готовиться к войне со Швецией. И главным обстоятельством, тем самым «черным лебедем», который должен был качнуть весы в нашу сторону, могли стать только наши, русские победы на поле боя. Силу уважают все.

— Думаю, что теперь это не составит для вас особого труда. Слышали ли вы уже на Кукуе, что мы взяли Ригу? — как бы между делом поинтересовался я, методично добавляя заварки из изящного чайника, на носике которого было закреплено аккуратное металлическое сито.

Вот такие технологичные мелочи уже расхватывались из лавок нашей мануфактурной компании, как те самые горячие пирожки. И чем больше мы будем производить таких удобных бытовых мелочей — ситечек, чайников, расписанных под гжель и выполненных с качественным художественным наполнением, — тем больше мы будем зарабатывать.

И тем более диверсифицированной, независимой от сырья станет наша экономика. Не единым оружием, не едиными мехами, пенькой и лесом должна быть богата империя, если она хочет диктовать условия на рынке.

— С вашего позволения, господин Стрельчин, я перейду всё же на немецкий язык. Поупражняюсь в русском как-нибудь в иной раз, — серьезно сказал Бернард. — Иначе моя мысль может исказиться или не дойти до вас во всей полноте. А в нашем деле это уже чревато катастрофой.

Я кивнул, разрешая.

— Заметьте, — продолжил Таннер на родном языке, — что взятие Риги концептуально ничего не меняет в расстановке сил. В Европе все прекрасно знают, кто именно начал ту самую войну, которая вас сейчас вынуждает действовать столь стремительно. Сейчас в Швеции идет тотальная мобилизация…

— Не утруждайте себя лекцией по геополитике, Бернард. Я это всё прекрасно знаю, — жестко оборвал я его. — И поверьте, как именно отвечать шведскому королю, я тоже знаю. Хорошо. Я приму этот кадровый риск и походатайствую за вас перед русским государем. В конце концов, нам действительно катастрофически не хватало профессиональных, битых жизнью дипломатов в том Великом посольстве в Европе. И если вы поможете нам и примете на себя ряд конкретных задач, которые я не поленился изложить на этом листе бумаги, то, безусловно, вы — именно тот человек, который нужен моему монарху и моей стране.