Царь нигилистов 7 (СИ) - Волховский Олег

Царь внимательно посмотрел на Сашу, потом перевёл взгляд на жену.

И положил ладонь на её бокал.

— Сашка знает, что говорит.

И мама́ пришлось довольствоваться лимонадом.

Саше остро хотелось поговорить с дядей Костей наедине. Но всё не получалось. Обед был недолгим, поскольку Константин Николаевич торопился в Павловск на концерт. И Никса собирался ехать с ним.

Саша спустился их проводить к карете.

— Поедем! — предложил Константин Николаевич. — Если не хочешь на концерт, доедешь до моего дворца, а карета потом вернётся за нами. Вечером чаю попьём.

— Хорошо, — кивнул Саша.

И они оказались в карете втроём.

— Я твою книгу прочитал, — начал Константин Николаевич. — Никса, ведь тоже читал?

— Да, — кинул брат, — даже на одну главу больше.

— Есть ещё одна глава? — поинтересовался дядя Костя.

— Да, — сказал Никса. — Про роль женщин в обществе через 150 лет. Сашка её уже в «Современник» послал. Они там напечатали статью Михайлова на ту же тему.

— В «Современник»… — задумчиво повторил Константин Николаевич.

И покачал головой.

— Я тоже думаю, что цензура не пропустит, — прокомментировал Никса.

— А список остался? — спросил дядя Костя.

— Конечно, — сказал Саша. — Только не список, а печатный экземпляр.

— У меня тоже, — добавил Никса.

— Пришлёшь? — спросил Константин Николаевич.

— Да.

— И что ты думаешь о моей книге? — спросил Саша дядю Костю.

— Пишешь ты хорошо, — сказал Константин Николаевич. — Для твоих лет просто удивительно, всё никак не привыкну. Я её за ночь заглотил. Но она совершенно безумна!

— Это ты главу о женщинах не читал, — заметил Никса. — Она ещё невероятнее.

Саша пожал плечами.

— Представьте себе, что вы живёте в эпоху, скажем, Иоанна Грозного, и вам какой-то безумец рассказывает, что в девятнадцатом веке будут ездить по железным рельсам самодвижущиеся повозки и изрыгать дым, как в аду. А дщери боярские, вместо того, чтобы сидеть в теремах, будут отплясывать на балах до рассвета.

— Иоанн Грозный жил три века назад, а не 150 лет, — заметил дядя Костя.

— Прогресс ускоряется, — возразил Саша. — Нас ждёт век электричества вместо века пара.

— Саш, а ты можешь отдельную главу написать про будущее флота? — спросил дядя Костя.

— Я небольшой специалист по морскому делу, — признался Саша. — Но небольшую, без подробностей, наверное, да.

— Давай! — сказал Константин Николаевич.

Тем временем впереди показался Павловский вокзал с ротондой, «имперкой» на шпиле над ней и высокими окнами в левом и правом крыле. На первом этаже ротонды была открытая сцена, а перед ней толпился народ.

Карета подъехала ближе, и на уже сцене можно было разглядеть оркестр и услышать звуки настраиваемых инструментов. Саша знал, что перед сценой стоят деревянные скамьи, но их не было видно за людьми.

Слушателей, как в начале 21-го века на стадионе. Яблоку негде упасть.

Дядя Костя взглянул на столпотворение и поморщился.

— Мы ненадолго, наверное, — сказал он. — Подождёшь в карете?

— Хорошо.

Так что «Прощание с Петербургом» Саша слушал в экипаже.

Дядя Костя с Никсой действительно надолго не задержались, и были в карете уже через четверть часа.

— Приедем ещё, когда схлынет толпа, — объяснил Константин Николаевич.

И они поехали во дворец.

По дороге Саша успел задать так мучивший его вопрос.

— Дядя Костя от султана пока нет ответа?

— Нет, молчат.

— Почти год прошёл.

— Такие дела быстро не делаются.

— Я понимаю, поэтому в первый раз спрашиваю.

— Это твои дела сердечные? — поинтересовался Никса.

— Не столько сердечные, сколько общественные.

— Да, ладно! — усмехнулся Никса. — Значит, не забыл Александру Васильевну.

— Понимай, как хочешь.

— Абдул-Меджид Первый сейчас не в лучшем состоянии духа, — объяснил Константин Николаевич. — Он дал всем подданным равные права и кодекс Наполеона, построил железную дорогу, провёл телеграф, но не смог справиться с финансами. Два года назад было объявлено о банкротстве султанской казны, и народ перестал уважать своего монарха. Султан больше не занимается государственными делами, запирается во дворце со своими жёнами и, говорят, запил.

— Это бывает с реформаторами, — вздохнул Саша. — У нас-то как с банковым кризисом?

— Будет финансовый комитет по займу.

— В долги, значит, влезем?

— Влезли давно. Вопрос только в том, иметь ли дело и дальше с Ротшильдом или перейти в Baring Hope. И под какой процент занимать.

— Baring Hope — тоже англичане?

— Лондонский банк. Но Хоуп, вроде, шотландец, а Баринг — то ли немец, то ли англичанин.

— Интересно, почему мы у них занимаем, а не они у нас…

— Саш, я прочитал. Ты на несколько страниц расписываешь это в твоей книге. Самые богатые страны те, где есть конституция, закон один для всех, гражданские свободы и демократические выборы.

— Не пропустит цензура?

— Не пропустит, конечно. Разве что с пустыми страницами.

— Ничего, «Колокол» полностью напечатает.

— Сашка! Я тебе покажу «Колокол»!

— Но почему-то банковые кризисы в тех странах, которые проводят реформы, — заметил Никса.

— Не всё сразу, — парировал Саша, — Турция будет богатой. Лет через 150.

— Угу! Только у России проблемы! — усмехнулся дядя Костя.

— Потому что Абдул Меджид уже объявил равноправие и принял кодекс Наполеона, а папа́ — ещё нет.

— Мне кажется, твой отец должен знать, — сказал дядя Костя, — он ведь ещё не читал твою книгу…

— Всё не решаюсь ему показать.

— Я могу показать, — предложил Константин Николаевич.

— Ну, если меня не упекут немедленно в Алексеевский равелин…

— Ты несовершеннолетний. Так что будем надеяться.

Павловский дворец был построен в классическом стиле, с портиками и колоннами. Но смотрелся довольно скромно на фоне роскоши петербургских резиденций: всего-то три этажа да ротонда над главным входом.

Перед фасадом возвышался памятник Павлу Первому, в ботфортах, с тонкой тросточкой и в треуголке: в изящной позе галантного века.

От памятника на газон и дорожку падала длинная вечерняя тень.

Внутри дворец был не менее роскошен, чем Мраморный. Здесь было всё: и наборные паркеты, и мраморные колонны, и гризайль, и позолота, и расписные потолки.

Тётя Санни встретила гостей в парадных покоях и повела в личные комнаты, тяжело неся свой огромный живот, который не могли скрыть складки шёлка.

— Может быть, тебе моего Андреева прислать, когда начнутся роды? — спросил Саша. — Или Баляндина, он у нас занимается антисептикой. Твой Здекауэр, при всём моём к нему уважении, знает хотя бы, что хлорной известью надо руки мыть прежде, чем прикасаться к роженице?

— Пришли, — низким голосом сказала тётя Санни.

И посмотрела с благодарностью.

— Сашка ещё говорил, что на сносях вино пить нельзя, — заметил дядя Костя.

— Это почему? — возмутилась тётя Санни. — Здекауэр говорит, что полезно.

— Санни, кто Николу вылечил? — поинтересовался Константин Николаевич.

Александра Иосифовна громко вздохнула.

Они оказались в светлой комнате с белыми стенами, украшенными зеркалами в обрамлении витиеватых орнаментов, и светлыми мраморными панелями. По обе стороны от центрального зеркала, напротив окна располагались одна над другой по четыре гравюры. Саша сразу узнал эти картины.

— Боже мой! — воскликнул он. — «Афинская школа»! Не ожидал я увидеть здесь уменьшенные копии фресок Рафаэля.

— «Афинская школа», да, — кивнул дядя Костя. — А как ты думаешь, насколько она меньше оригинала?

— Раз в сто, наверное. Это же настенные росписи выше человеческого роста.

— И что расписано?

— Станцы Рафаэля.

— Где?

— Ну, в Ватикане, конечно.

— Ты их видел раньше? — спросил Константин Николаевич.

— Да-а… наверное, в твоём дворце и видел.

— И знаешь, что это фрески, а не гравюры…