Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

Сидорчук тяжело, со свистом вздохнул, помял папиросу в пожелтевших пальцах.

— Залихватов? Сын секретаря райкома? Да ты хоть понимаешь, на кого батон крошишь? Если ты ошибся, Мордов, я не просто погон лишусь. Меня с дерьмом сожрут, я на пенсию позорную дворником пойду снег кидать. А тебя по сто тридцатой статье пущу за клевету!

— Если я ошибся, Федор Иваныч, можете меня лично на гауптвахту… тьфу, в камеру к уркаганам определить, — твердо ответил я. — Но давайте смотреть правде в глаза. Если дело уйдет в ОБХСС и далее, то вам по шапке дадут за недосмотр на участке. А если мы его сегодня ночью возьмем с поличным — это раскрытие века по нашему району. Без шума, без пыли, все лавры ваши. Соглашайтесь, товарищ старшина. Противник заглотнул наживку, надо подсекать.

Сидорчук смотрел на меня долгую минуту. В его выцветших глазах фронтовика боролись въевшийся страх перед номенклатурой и настоящий милицейский азарт. Азарт победил.

— Ладно, Мордов, — он тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Твоя взяла. Только смотри мне. Если ты меня под статью подведешь — я тебя лично по этапу пущу. С конфискацией. С тобой, умником, на параде не проедешься, с тобой только по ночному дозору. Значит так, план.

План был прост, как три копейки, но при этом изящен, как балерина на пуантах. Моя задача — найти Рябого. Найти и вывести на чистую воду. Выведать, куда подевались деньги и кто его старший подельник. Задача нетривиальная, учитывая, что Рябой — мелкий жулик, который на допросах сразу в обморок падает.

— Где его искать? — спросил я, уже представляя себе этот контингент. — На вокзале? На рынке?

— Да что его искать, — отмахнулся Сидорчук. — Этот фраерок сейчас по-любому в «стекляшке» у вокзала сидит. Там вся эта шваль привокзальная собирается. Заходишь, садишься рядом. Примечай, как себя ведет, что буровит. Потом цепляешь его на язык. Ты у нас, как я погляжу, актер еще тот. Только смотри мне, без самодеятельности! И чтобы без мордобоя!

Я кивнул. Мордобой — это последнее дело, когда надо выведать информацию. Тем более, когда руки чешутся сломать челюсть этому уроду. Надо действовать тоньше.

— Вы бы тоже могли рядом встать. Только это… Вам бы прикид какой попроще. И кепочку, чтобы лицо скрыть, — усмехнулся я в ответ. — А уж я разведу его на разговорец.

Пивнуха-«стекляшка» у вокзала встретила меня оглушительным гулом, прокуренным до невозможности воздухом и запахом дешевого пива. Обстановка, доложу я вам, располагала к задушевным беседам о бренности бытия и несправедливости мирового порядка.

Народу было немало. Заляпанные столы, облезлые стулья, сбившиеся в кучу мужики с помятыми рожами. Одни хлебали пиво из граненых кружек, другие догонялись «бормотухой», третьи вели философские беседы на повышенных тонах.

Рябой, в миру Семён Валерьевич Рябцев, обнаружился в самом дальнем углу, за высоким круглым столом без стульев. Он стоял, покачиваясь, как мачта в шторм, и с нежностью обнимал литровую кружку с жёлтой жидкостью, увенчанной подозрительно стойкой «мыльной» пеной. На нем были те самые джинсы «Вранглер» — новенькие, жесткие, как жесть, они смотрелись на его тощей фигуре как седло на корове.

Я взял в буфете две кружки «Жигулевского» — одну себе для маскировки, вторую как пропуск в зону доверия, и неспешно направился к объекту. Шуруп остался снаружи, «пасти» вход, изображая невинный интерес к расписанию электричек.

— Свободно, шеф? — я по-хозяйски пристроил кружки на липкую поверхность стола. — Гляжу, праздник жизни в самом разгаре? Пошёл в отрыв? А у меня стипендию как раз сегодня в путяге дали, тоже надо оторваться.

Рябой мутно глянул на меня. Лицо его, густо усыпанное оспинками, напоминало лунный пейзаж после метеоритного дождя. Он попытался сфокусировать взгляд, узнал во мне «пацана из ПТУ», и криво усмехнулся, обнажив щербатый ряд зубов.

— О, технарь… — просипел он. — Чё, стипуху обмывашь? Нормально так…

— Генка! — протянул я руку, чуть подвинув кружку с пивом к Рябому.

— Семён, — пожал он в ответ, кивнув на предложенное. — Рыбу будешь? Таранька вон, осталась. На стипуху-то сильно не разгуляешься.

— Да какая там стипуха, Семён, — я сокрушенно вздохнул, отпивая глоток (пиво было безбожно разбавлено водой, но сейчас это было неважно). — Крохи. Вот смотрю на тебя — человек в фирме, при штанах козырных, глаз горит. Видать, фортуна тебя в десны чмокнула.

Рябцев самодовольно выпятил грудь. Его правая рука непроизвольно дернулась к мочке уха и начала ее яростно почесывать.

«Ага, первый пошел, — отметил мой внутренний аналитик. — Классический жест дискомфорта при попытке скрыть правду»

— Фортуна — баба капризная, — философски изрек Рябой, прикладываясь к банке. — Лю-ю-юбит смелых. Я вот, может, скоро в Сочи отчалю. Там, знаешь, пальмы, море… и никаких тебе м-мусоров.

— Сочи — это красиво, — кивнул я, придвигаясь ближе. — В Сочи сейчас хорошо. Только знаешь, Семён… Слышал я сегодня одну сказку. Хочешь, расскажу? Интересную.

Рябой хмыкнул, вытирая пену с верхней губы:

— Ну, трави, сказочник.

— Жили-были в одном лесу два серых волка, — я начал тихим, вкрадчивым голосом, внимательно следя за его зрачками. — Один волк был старый, тертый, по помойкам шнырял, крохи тырил у зайцев по карманам. А второй прямо молодой, борзый, из хорошей стаи, шерстка лоснится, рычит красиво, а зубы еще молочные. И решили они залезть в дупло к одной простодушной Белочке. Белочка та закрома недавно набила — листочки разные, эликсиры согревающие…

Рябцев замер. Край кружки задрожал у его губ. Он моргнул три раза подряд, быстро-быстро.

Попадание в десятку. Вегетативная нервная реакция на триггер. Ну а чё? Нормально идём. Всё по протоколу.

— Ну и? — голос Рябого стал сухим, как прошлогодняя листва.

— Залезли, значит. Орешки выгребли, хвостом следы замели. Молодой волк в свою нору убежал, а старому пару горстей кинул — мол, гуляй, серый, купи себе шкуру заграничную. Но вот ведь незадача… — я сделал паузу, отхлебнул пива и посмотрел Рябому прямо в зрачки, которые начали стремительно расширяться. — Охотники в лесу всполошились. Волкодавов с цепей спустили. Говорят, отпечатки лап на дупле нашли. И волкодавы эти точно знают: молодой волк орехи далеко унести не мог. Слишком уж они большие для его норы.

Рябой вдруг начал икать. Тяжело, натужно. Он судорожно схватился за край стола, рыгнул и проговорил:

— Чё ты… чё ты несешь, Гендос? Какие волки? Какая Белочка? Может, шёл бы ты, а?

— Сказка же это, Семён. Метафора, — я улыбнулся ледяной улыбкой. — Только в этой сказке есть один нюанс.

Рябой сглотнул. Значит, нюанс и в самом деле был. Если не дёрнулся на выход, то деньги не у него дома. А что это могло означать? Что они спрятаны где-то поблизости от Универмага. Вот только где?

— Решили спрятать волки награбленное. Не стали нести с собой, так как карманов у волков нет, или волкодавы рядом оказались? Куда вот они направились? На север, на юг, на запад? На восток?

При упоминании запада Рябой дернулся, как от удара током. Его взгляд непроизвольно метнулся в сторону окна, а потом он резко уставился на свои ботинки. Так, теперь нужно по реальности рубануть, отбросив в сторону сказочный тон.

— И вот побежали они от Универмага мимо дома под номером семнадцать, потом девятнадцать, потом двадцать один обогнули. И ПТУ-31 тоже…

Рябой снова сглотнул.

Да ладно! Ну не может же быть так легко!

— А уже во дворе путяги решили спрятать наворованное, чтобы не палиться. Взяли себе по чуть-чуть и решили встретиться, когда всё слегка подутихнет. Чтобы без палева раздербанить куш, да и разойтись, как в море корабли. А что там у белочки будет — то насрать. То не их забота. Где бабки, Рябой? — спросил я в лоб.

— Не знаю я… Ничего не знаю. Хреновая у тебя какая-то сказка. Дурацкая! Пошёл бы ты на…

— Слышь, Семён, — я перегнулся через стол, сокращая дистанцию до минимума. Пахнуло кислятиной и страхом. — Ты парень неглупый. Зачем тебе за чужие амбиции на лесоповал ехать? Молодой-то волк папу позовет, его отмажут. А тебя по-любому крайним сделают. Скажут: «Рябой всё придумал, Рябой вскрыл, а я просто рядом стоял или мимо проходил». Знаешь, где сейчас эти орешки? Они в гаражах путяги, верно? Или в котельной?