Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

В пятнадцать лет из детдома прямиком гнали в ремесленное училище или ФЗО, а останься я по документам старше — дядьке пришлось бы со мной возиться.

— Фух, не пропустили. Шестнадцать лет не каждый день бывает, — весело поддакнула Нина, и в её глазах блеснуло облегчение.

— Ага, как и семнадцать и восемнадцать… — деловито кивнул Аким.

— Ну, раз день рождения, значит, день рождения, — согласился я, выдавив улыбку. — Только мне восемнадцать. Потом расскажу, как так получилось.

Про себя же горько усмехнулся: как же это символично — день рождения и девятого мая. Прямо в День Победы. Только до этой победы ещё долгих три года большой крови. Но где наша не пропадала, может, нашими усилиями в этом прошлом победа наступит куда раньше.

— Будем праздновать? — с надеждой спросил Аким.

— А то! — твёрдо сказал я. — Почему бы и не отпраздновать.

Нина снова одарила меня взглядом, полным обожания, а Мартын отвёл взгляд, вздохнул и покосился в сторону поляны с цветами. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ладно, бойцы, давайте спать, — сказал я, поднимаясь. — День был тот ещё. Давайте-ка на боковую.

Аким и Нина полезли в шалаш, а Мартын задержался.

— Ты иди ложись, — сказал я тихо. — Я пока посторожу. Через пару часов разбужу.

Мартын хотел возразить, но сил не было. Он коротко кивнул, отполз в глубину шалаша и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Костёр я аккуратно присыпал сырой землёй, чтобы не дымил. В лагере стало темно и зябко.

Я так просидел несколько часов, прислушиваясь к ночному лесу. Внутренние часы подсказывали, что уже пора.

Я залез в шалаш, осторожно тронул Мартына за плечо. Он мгновенно подорвался.

— Тихо ты, — поспешил я его успокоить.

— Что случилось? — настороженно спросил он спросонья.

— Я ухожу в Денисовку на разведку. Нам нужны одёжка, еда, лекарства. Без этого мы долго не протянем.

— Один? — Мартын сел, вглядываясь в темноту. — Опасно же. Полицаи там, немцы.

— Один, — сказал я. — Ты остаёшься за старшего. Если я не вернусь к утру, как сможешь ходить, уводи их глубже в лес, ищите партизан.

— Понял, — глухо сказал он, а помешкав, добавил: — Но ты лучше вернись.

Я улыбнулся, правда в черноте ночи он мог и не увидеть улыбки, кивнул, взял винтовку и вышел из шалаша. Конечно, вернусь. Ведь мы в ответе за тех… и за этих… Вот сколько в тебе силы быть защитником, за стольких и в ответе.

Глава 7

Жлобинский район. Деревня Денисовка.

9 мая 1942 года.

Майская ночь густой темнотой накрывала лес, лишь на западе едва теплилась узкая багровая полоса заката. Здешние места я неплохо знал, ну насколько это можно было, с учетом стольких лет. Но Ржава русло не поменяла, озерцо, к которому и тянулся наш ручей, было там же. А недалеко от этих мест, как оказалось, на околице ближайшего к лесу огорода, возвышались несколько десятков тысячелетних курганов-захоронений дружинников. Эх… давно я тут не был. С прошлой жизни, поди.

Чтобы скрытно выйти к Денисовке, взял левее: бесшумно перемахнул через ручей, миновал цепкий осинник и по-пластунски вполз на лесистый пригорок. Оттуда обзор на деревню открывался как на ладони.

Двигался я быстро, но оставался на пределе внимания. Ступал по-кошачьи, мягким перекатом с носка на пятку, на ощупь проверяя почву, чтобы не хрустнул сухой сучок. Когда закат окончательно выцвел в пепел и навалилась темень, я выполз на гребень высотки и приник к влажной, остывающей земле.

Денисовка распласталась в лощине. Черные горбы соломенных крыш тяжело сливались с мраком. Оккупация диктовала свои правила: ради светомаскировки окна хат были глухо занавешены рядном или забиты досками, и лишь в паре мест сквозь щели сочился желтушный свет коптилок.

— Зачем? Не бомбят же тут! — одними губами удивился я.

У крайней избы, где начинался выгон, маячила сутулая тень. В скудном свете звезд маслянисто блеснул ствол винтовки. Полицай. Местный «бобик» с белой повязкой на левом рукаве зябко топтался на посту, охраняя покой немецкого гарнизона.

Сука… хуже немца в моем понимании был только тот, кто предал свой народ, кто прислуживал им. Понятное дело, что было разное, и обстоятельства… Но нет. Коллаборанты — враги. Точка. Есть такие моменты в истории, когда нельзя сомневаться. Когда необходимо видеть только белое и черное, но не серое. Иначе, если допускать сомнения, не победить.

Да и в чем сомневаться-то? В том, что полицаи помогали уничтожать свой же народ? Глупо, если факты на лицо.

Я лежал, вжимаясь в землю, и запоминал схему деревни. Подмечал, где плетень повыше, где торчит журавль колодца, где удобнее залечь в засаду, да какими тропами может ходить патруль. Конечно же не в каждой деревне будут даже полицаи.

Минул час, а может, и полтора. Снизу то и дело долетали обрывки чужого гортанного гогота, надрывался цепной пес. В какой-то миг ночную тишь прорезал короткий, захлебывающийся детский плач. Он оборвался страшно и мгновенно, будто ребенку намертво зажали рот ладонью. Я терпеливо ждал, пока пробирающий до костей холод не загонит полицая в сени, а редкие щели света в деревне погаснут.

Наконец улица вымерла. Угомонились собаки, лишь ветер тревожно шуршал прошлогодним сухостоем. Пригнувшись, я бесшумно заскользил вниз.

Двигался по старому, заросшему ивняком оврагу. На дне промоины я был надежно скрыт и от проселочной дороги, и от дворов. Извилистый глинистый желоб вывел на задворки деревни. К тому самому двору, о котором рассказывала Нина.

Узнать дом было не сложно. Девчонка описала его так, что хоть в писательницы ей податься, когда мы победим. Уж больно правильно картинку словами нарисовала. Крайняя хата тонула в разросшемся бурьяне. Крыша крытая старой, потемневшей от дождей соломой, печная труба чуть завалилась набок.

Я замер в зарослях. В глухом оконце, выходившем на задний двор, мерцал тусклый свет лучины.

Парой коротких, рваных перебежек я преодолел открытое пространство, припал к срубу и вжался спиной в шершавые бревна. Из-за толстой стены доносился приглушенный бубнеж голосов.

И вдруг оттуда пробился звонкий, беззаботный детский смех. Эта чистая радость прозвучала дико в задушенной оккупантами деревне, всего в паре километров от немецкого донорского концлагеря, где из таких же детей выкачивали кровь для вермахта.

Из-за бревен глухо донесся усталый, надтреснутый женский голос:

— А ну, бегом спачывать! Каму казала! Инакш бабай учуя и забярэ!

Я осторожно заглянул в мутное, неровное стекло. Занавеска из грубой рябой мешковины оставляла узкую щель. В тесной горнице, на выскобленном добела столе, чадила самодельная коптилка из сплющенной гильзы. Дрожащий язычок пламени выхватывал из мрака беленый бок русской печи и троих русоголовых погодков. В длинных, залатанных рубашонках они жались друг к другу на широкой лавке.

Их мать — по всей видимости, та самая Глаша, — изможденная, рано ссохшаяся женщина с уставшим, потухшим взглядом месила в деревянной квашне серое тесто, готовя его подходить к утренней выпечке на теплой лежанке.

Дети всё шептались на лавке и хихикали, никак не желая угомониться, а Глаша лишь безнадежно вздыхала и цыкала на них.

Меньше всего мне хотелось пугать эту вымотанную страхом семью, свалившись им как снег на голову. Но выбора не оставалось. Костяшкой пальца я коротко дважды стукнул в стекло.

Дети мгновенно оцепенели. Младший испуганно пискнул:

— Мати! Бабайка! — и с головой нырнул под дерюгу.

Глаша вздрогнула всем телом, будто ее ожгли кнутом. Она мучительно медленно повернулась и вперила остановившийся взгляд в черноту окна.

— Кто гэта, матуля? — дрожащим шепотом спросил старший.

— Цыц! Дзед Барадзед прыйшоу да малых дзетак, якия не спять, — одернула она, лихорадочно вытирая руки в муке о старый передник.

Сделала неуверенный шаг, подошла вплотную и приникла бледным, бескровным лицом к холодному стеклу.