Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Наши взгляды встретились. В ее широко распахнутых глазах не было ни капли удивления, только ужас. Это был обреченный взгляд человека, который каждый вечер ждал неизбежного конца, ждал пьяных полицаев или карателей. И вот сейчас она наверняка решила, что беда сама постучала в дом.

Я прижался губами к самой щели в раме и громким шепотом, чтобы она смогла прочесть по губам, сказал:

— Не бойтесь, Глаша. Свои.

Услышав русскую речь, увидев край винтовки за моей спиной, он на шаг отступила от окна. Что сейчас происходило в ее голове догадаться несложно. Наверняка она приняла меня за партизана. Впустить меня, подвергнуть себя и детей опасности за связь с бандитом. А не пустить, предать свой народ. В мучительных сомнениях она застыла и теперь не знала что делать.

И все же она нашла в себе мужество и решительно кивнула в сторону входной двери.

Я бесшумно обогнул сруб. Тяжелая уличная дверь едва слышно скрипнула. В непроглядной темени сеней Глаша приоткрыла створку ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.

Я скользнул в стылую, пахнущую квашеной капустой и мышами темень, и плотно притворил за собой дверь. Из приоткрытой двери в горницу падал тусклый луч света, Взгляд женщины тут же упал на длинный ствол немецкого карабина за моим плечом.

— Хто ты таки? Што надо? — затравленно выдохнула она, посмотрев исподлобья, инстинктивно загораживая собой проход в хату.

— Я от племянницы вашей. От Нины, — тихо ответил я. — Помните такую?

Глаша распахнула рот в немом крике. Колени ее подогнулись, и она стала оседать по дверному косяку. Я едва успел подхватить ее под локоть. Женщина прижала трясущуюся ладонь к губам и выдавила:

— Ниночка?.. Живая? Царыца нябесная… Она жива⁈

— Жива, — я ободряюще сжал ее плечо и отпустил. — Мы вырвались из Красного Берега. Нам нужна ваша помощь, Глаша. Без вас мы загнемся. Мы босые и голодные. В лесу со мной Нина и еще двое таких же детей.

— Матка Боская… Дзетки ж вы бедныя. Нашто им гэта вайна проклятушчая? За што дитям муки гэтакия? — Глаша запричитав, мелко затряслась, едва сдерживая слезы.

Из-за дощатой перегородки вдруг донесся сонный, капризный голосок:

— Мати, з ким ты там?

Глаша мгновенно прижалась спиной к двери в горницу, словно закрывая амбразуру, и ответила с нарочито ровным, убаюкивающим раздражением:

— Спи, Валюшка. То кот шалудивы у сенцы пробрауся, шуршить тут, ганю яго.

Она постояла, напряженно прислушиваясь к звукам в избе. Убедившись, что дочь засопела, повернулась ко мне и зашептала:

— Пошто ты, голуб сизы, сюды сунууся… Ой, зря. У нас со учэрашняго дня нехристи лютують. Облаву готовять. Усё рыскають па дворам, исшуть тых, што патруль нямецкий у лесе порешили…

Она осеклась. Её взгляд снова притянуло к стволу винтовки. Глаза расширились от ледяного понимания.

— Матка Божья… Так гэто — вы? — она в ужасе зажала рот ладонями. — Уходи! Хрыстом Богом молю, уходи! У мене дзети мал-мала меньш, свекарка няхадячая. Прознають — вас порешать, а нас разом с хатой заживо спалять! Пожалей!

— Я уйду. И больше никогда к вашему двору не приближусь, — чеканя каждое слово, пообещал я. — Клянусь. Но сейчас помоги нам. Там Нина на голой земле стынет. Дай хоть тряпье какое.

Глаша мучительно зажмурилась. Затем резко, где-то даже отчаянно кивнула.

— Стой тутачки. Да шчалей не суйся, — бросила она и беззвучной тенью скользнула обратно в хату.

В сырой темноте сеней повисла тягучая тишина. Слышно было лишь, как она торопливо, стараясь не звенеть, шарит по сундукам.

— Глашка! — скрипнул из-за печи старческий голос, очевидно, свекрови. — Што ты там возишься? Али квашня убежала?

— Спите, матуля! За дровами я у сени выйшла, печ к утру тапить! — с ходу нашлась Глаша, стараясь, чтобы голос звучал повседневно-устало.

Я всё это время стоял, припав правым глазом к широкой рассохшейся щели во входной двери. Сквозь кривой плетень улица просматривалась отменно. В комендантский час деревня была вымершей.

Но вдруг, в бледном свете звезд, от крайней ограды отделилась странная тень. Скрюченный, как древний пень, дед медленно брёл по обочине, ведя в поводу мосластую, истощенную лошаденку.

Мозг сразу выцепил аномалию: почему не цокают копыта? Я присмотрелся. Ноги клячи были густо обмотаны тряпьем. Через её впалую спину были перекинуты два туго набитых мешка.

Крайне подозрительно. Куда это старик попёрся в глухую ночь с грузом, рискуя получить пулю от первого же патруля?

А дедок тем временем миновал зону видимости окон крайней хаты и вдруг кардинально преобразился. Спина резко выпрямилась, старческая сутулость исчезла. Походка стала пружинистой, шаг широким и легким. Этот «дед» дал бы фору любому молодому. Он уверенно, по-хозяйски свернул на неприметную тропу и растворился во мраке оврага. А вот это уже было чертовски интересно.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. В руки мне тяжело ткнулся увесистый холщовый узел.

— Тут бульба вароная, горстка сухарэй ржаных з лебядой и чэрамшой… Сала старого шматок на дне сундука знашла. Чым богаты, холопец… — Глаша виновато и горько выдохнула. — Сами не пируем. На дне исподнее мужнино, портки да свитка теплая, царствие яму нябесное. Одеялка-коудра вот байковое… у Валюшки стянула, укутаешь Ниночку… А тяпер уходи с Богом.

— А из лекарств есть что? — глухо спросил я, закидывая увесистый узел на плечо.

— Да откуль жа у меня леки? — горько всплеснула она худыми руками. — Ироды усё подчыстую выграбли. Я там на дно бутыль сунула, первач на травах. Рану якую промыть али кого с живота скрутить. И прополиса катышек, пожевать от хвори. Пожди…

Она снова бесшумно нырнула за дверь и тут же вернулась:

— Вось, кателок возьми, да, худой, но я смолой замазала, воду удержит. Да нитка с иглой. Яшчэ лапти Митькины прыхвати, вяликия яны, аднак дитям ноги абмотать сгадзятся.

Она застыла, умоляюще глядя на меня. Ей явно хотелось, чтобы я исчез. Но уходить было рано:

— Партизаны наши где? — шепотом бросил я. — Слухи по дворам ходят?

— Ходють, милый, ходють. Да и ты бы ишоу з Богам, — тревожно забормотала она, пугливо косясь на дверь хаты. Но я ждал ответа чуть более подробного.

Слухи о партизанах — это конечно не оперативная информация. Но собрав воедино выводы делать можно. И, как показывает ситуация, вряд ли получится нам осесть спокойно в какой деревне. Так что только партизаны. Я-то сам пошел бы к лестным народным мстителям, не сомневался. Но Нина, Аким, ну какие они бойцы?

Глаша, наверное, Глафира, посмотрела на меня молящими глазами. Они просили безмолвно, но красноречиво, чтобы быстрее я убирался от сюда. Я ждал ответа.

— В пуще они, где ж еще. Надысь на большаке грузовик немецкий пожгли, мяшки забрали. Германец нынча лютуе. Як з цапи сорвалися, па лесу рыскають… Скорей бы ужо выгнали гэту погань…

Она осеклась, испугавшись собственных смелых слов, и торопливо, размашисто перекрестила меня во тьме.

— Усё, иди з Богом. И не возвряртайся боле, Христом молю не прыходь.

— Не вернусь, — твердо пообещал я.

Удобнее перехватив поклажу и придерживая винтовку, я выскользнул в стылую ночь. Быстро обогнул сруб, крадучись прошел через заросший огород и нырнул на дно оврага. Пригляделся. Деда с лошадью и след простыл, но на влажном, податливом суглинке четко отпечатались широкие, смазанные следы обмотанных тряпьем копыт, ведущие во тьму низины.

И только я было собрался уходить, как через два дома тишину внезапно разорвал женский крик, полный отчаяния, плача, мольба:

— Прошу, не нужно! Не чапай мяне! Не, не смейте! Людзи, дапамажыця!

Этот вопль пробрал до костей, по спине пробежал холодок. Истошные крики женщины то и дело перемежались грубой грязной бранью и пьяным, сальным гоготом.

На миг я застыл как вкопанный. Холодный рассудок кричал, что нужно немедленно уходить. Лезть туда сплошное безумие, ведь неизвестно, сколько в доме этих полицаев. Но и оставить женщину в беде на растерзание этим тварям я тоже не мог. Ноги сами понесли меня к дому.