Криминалист 5 (СИ) - Тыналин Алим

— Или, — сказал Стивенс, — он просто эксцентрик с манией величия, и записки это слабость, на которой мы его поймаем.

Моро покачал головой, но промолчал. Не согласился, но не стал спорить. Пиво делало атмосферу мягче, не настолько, чтобы уступить, но достаточно, чтобы не настаивать.

Принесли бургеры. Горячие, в промасленных бумажных корзинках. Картошка-фри горкой. Крылышки на общей тарелке. Кетчуп в пластиковой бутылке, горчица, соль.

Моро взял бургер, осмотрел как подозреваемого, сверху, сбоку, приподнял булочку, заглянул внутрь.

— Двести двадцать граммов жареного мяса с сыром, — сказал он задумчиво. — Если «Призрак» это ест, то он точно не француз.

Откусил. Прожевал. Задумался.

— Впрочем, неплохо. Варварски, но неплохо.

Стивенс ел методично, разрезал бургер пополам ножом, каждую половину ел по очереди. Салфетку расстелил на коленях. Тим смотрел на него с нескрываемым изумлением, как на человека, складывающего оригами посреди пожара.

Дэйв разлил вторую порцию пива. Разговор потек свободнее.

— Ладно, — сказал Тим, вытирая руки салфеткой, — раз уж мы делимся байками. Балтимор, прошлый декабрь. Мы с Харви три дня пасли подозреваемого по делу о контрабанде. Тип в сером плаще, ходил по доку, встречался с грузчиками, записывал номера контейнеров. Классика, вроде все понятно. Три дня, две смены, фотографии, рапорты. На четвертый день я подхожу к нему, достаю удостоверение, и он достает свое. Агент DEA. Управление по борьбе с наркотиками. — Тим развел руки. — Он пас тех же грузчиков. А они, как потом выяснилось, пасли нас. Три организации следили друг за другом по кругу, как собаки, бегающие за собственным хвостом.

Засмеялись все. Дэйв в голос. Маркус тихо, прикрыв рот рукой. Моро откинувшись назад, запрокинув голову. Даже Стивенс зашелся коротким, сухим звуком, похожим на кашель, но кашлем не являвшимся.

— Утешительно, — сказал Моро, промокая глаза салфеткой. — У нас не лучше. Антверпен, шестьдесят третий. Первое дело «Призрака», мне двадцать восемь лет, я младший инспектор, впервые работаю с Интерполом. Получаем наводку, что «Призрак» вернется в музей, преступники иногда возвращаются на место преступления. Мы с коллегой Дюпре ставим засаду. Ночь, темнота, ноябрь, холод как в морге. Сидим в машине напротив служебного входа. Три часа, четыре. Ничего. И вдруг движение. Дверь открывается, выходит фигура. Темное пальто, шляпа, перчатки. Идет вдоль стены, озирается. — Моро взял паузу, хлебнул пива. — Мы выскакиваем. Дюпре кричит: «Полиция! Руки!» Я надеваю наручники. Ведем его к свету. Снимаем шляпу. — Еще пауза. — А это директор музея. Шестьдесят два года, профессор ван Хейден, пришел ночью проверить новую сигнализацию, потому что не доверял подрядчику. Подал жалобу. Три месяца я писал объяснительные. Дюпре перевели в дорожную полицию.

Тим ударил ладонью по столу.

— Три месяца объяснительных! Это утешает. Значит, у всех так.

— У всех, — подтвердил Дэйв. — Универсальная полицейская константа. Объяснительные, начальство и стыд за то, что промахнулся.

Принесли еще пива. Третья порция. Моро уже не морщился, привык или смирился.

В разговоре наступил тот момент, когда общие темы исчерпались, а личные еще не начались. Тихая полоса, когда люди едят, пьют и слушают музыкальный автомат.

Я посмотрел на Маркуса. Он молчал почти весь вечер, слушал, улыбался в нужных местах, почти не вставлял реплик. Ел аккуратно, пиво пил медленно, первая бутылка опустела только наполовину.

— Маркус, — сказал я, — ты не рассказывал, как попал в Бюро.

Маркус поднял глаза. Неторопливо, спокойно. Он никогда не спешил с ответом.

— Когда Гувер умер, Грей объявил программу набора. Я подал заявление на следующий же день.

Пауза. Он взял бутылку, отпил.

— До этого было двадцать три отказа. Полиция Детройта, дважды. Полиция штата Мичиган. Армейская разведка. Сикрет Сервис. Маршальская служба. Таможня. — Голос ровный, без горечи, без пафоса. Перечисление, как список продуктов. — Четыре года в армии, два из них в Корее. Степень по криминологии, университет Хауарда. Средний балл три и восемь. И двадцать три письма с одинаковым текстом: «К сожалению, в настоящее время вакансий нет.»

— А потом Гувер умер, — сказал Дэйв.

— Умер второго мая. Грей стал исполняющим обязанности третьего. Шестого объявил расширение программы найма. Я подал седьмого. Через шесть недель пришло письмо о зачислении. — Маркус повернул бутылку на столе, медленно, на четверть оборота. — Одно письмо. После двадцати трех. Я и не надеялся, что получу согласие.

Снова настала тишина.

Стивенс, сидевший в углу кабинки, смотрел на Маркуса. Внимательно, не мигая. Лицо неподвижное, но в серых глазах мелькало что-то новое. Не сочувствие, Стивенс для этого слишком сдержан. Скорее узнавание.

— В Скотленд-Ярде такая же ситуация, — сказал он. Негромко, как будто продолжая собственную мысль. — У нас сейчас двое. Чернокожих детективов. На весь Лондон.

— Двое, — повторил Маркус.

— Это прогресс, — сказал Стивенс. Без иронии. Или с иронией настолько тонкой, что ее невозможно отличить от серьезности.

— Черепашьими шагами, — ответил Маркус.

Стивенс смотрел на него секунду. Две. Потом чуть заметно двинул губами. Это была не улыбка, нет. Некое подобие улыбки.

— Скорее, как улитка, — согласился он.

Маркус усмехнулся.

Моро молча наблюдал за ними.

К девяти вечеру опустела четвертая порция пива. Тим заказал пятую, остальные отказались. Моро попросил кофе, получил кружку черной жидкости, попробовал, отставил подальше и вернулся к пиву.

Разговор рассыпался на несколько фрагментов. Тим рассказывал Моро про американский футбол, Моро слушал с вежливым вниманием. Дэйв обсуждал со Стивенсом юрисдикционные тонкости международных дел, кто арестовывает, кто экстрадирует, чей суд. Стивенс отвечал четко, коротко, как будто читал инструкцию.

Маркус повернулся ко мне.

— Итан, могу спросить?

— Конечно.

— Эти двое. Моро и Стивенс. Они до сих пор спорят, кто такой «Призрак», француз, швейцарец, англичанин. Но ты молчал весь день. Так и не высказал свою версию.

— Потому что версии нет. Пока что нет.

— Не верю. У тебя наверняка уже есть хоть что-то.

Маркус умел шевелить мозгами.

— Я думаю, что «Призрак» говорит на семи языках и ни один из них для него не родной. Что он носит парик, линзы, одеколон, меняет имя, национальность и профессию. Что единственное настоящее, вырвавшееся наружу за девять лет это одно немецкое ругательство в темноте. — Я покрутил бутылку. — Моро ищет швейцарца. Стивенс ищет англичанина. А я думаю, что если никого из них не существует? Что если «Призрак» это не человек с национальностью, а человек без национальности? Человек, стерший себя настолько, что осталась только голая функция?

Маркус долго смотрел на меня.

— Ты говоришь так, как будто знаешь таких людей.

Я знал. В двадцать первом веке таких много. Профили, досье, базы данных. Люди, растворившиеся в легендах, жившие десятилетиями под чужими именами. Но здесь, в семьдесят втором, я не мог это объяснить.

— Читал о них, — сказал я.

Маркус кивнул. Явно не поверил, но не стал давить.

Около десяти мы разошлись. Счет вышел на одиннадцать долларов тридцать центов на шестерых. Тим оставил два доллара чаевых.

На улице стоял теплый вечер, горели фонари, мимо проезжали редкие машины. Воздух влажный, пах асфальтом и листвой. Откуда-то донесся звук сирены, далекий и затихающий.

Моро пожал руку каждому. По-французски, обеими руками, задерживая на секунду. Дэйву с хлопком по плечу. Тиму сказал с усмешкой: «Ваш футбол это регби для людей, боящихся синяков.» Тим ответил: «Инспектор, регби это футбол для людей, не умеющих бросать.» Маркусу молча, крепко, с кивком. Мне сжимал ладонь дольше всех.

— Итан, спасибо за вечер. Я впервые чувствую, что мы ближе к нему, чем он к границе. — Отпустил руку. — Скоро все выяснится.