— Второй.
— Второй. — Он чуть кивнул. — В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Это совет, — сказал он спокойно. — Бесплатный. — Пауза. — Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова — это слова. Документы — это документы. У меня всё в порядке с документами.
— Не у всех, — сказал я.
Он смотрел на меня.
— Конверт, — сказал я. — Три счёта. Один московский.
Первый раз — едва заметно — что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.
— Вы интересный молодой человек, — сказал он.
— Спасибо.
— Это не комплимент, — сказал он ровно. — Это наблюдение. — Встал. — Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы — через адвоката.
Я встал тоже.
— У меня есть ещё один вопрос, — сказал я.
— Слушаю.
— Стакан с водой. Почему он стоял ровно?
Долгая пауза. Несколько секунд.
— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.
— Понимаете, — сказал я.
Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.
— Валентин Сергеевич.
— Что?
— Не уезжайте из города.
Он не ответил. Я вышел.
В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду — не потому что испугался, просто нужно было собраться.
Громов — это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим — не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.
Стакан с водой его задел. Это я видел — едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.
Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.
Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале — туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное — в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.
Архивариус — пожилая женщина в очках — показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут — она вышла без возражений.
Работал быстро.
Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.
Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.
Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.
Для Ирины это будет важно.
Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.
На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.
Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.
Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.
К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.
— Петрович? — спросил я.
— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.
— Хорошо.
— Громов?
Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.
Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.
— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы посмотреть на реакцию.
— И?
— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.
— Это хорошо?
— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.
— Как меняет?
— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.
Горелов смотрел на меня.
— Ты специально его спровоцировал?
— Да.
— Это опасно.
— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.
Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.
— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.
— Второго, — поправил я.
— Для второго тоже.
Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.
Горелов посмотрел на меня.
— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.
— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?
— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.
— Жена что?
— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.
— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.
Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.
— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.
Я встал.
Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.
— Это ты приходил, — сказал он.
— Я.
Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.
— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.
— Я уже рассказал.
— Расскажите ещё раз. Для протокола.
Он смотрел на стол.
— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.
— Три рубля в месяц, — повторил я.
— Да.
— За три года — сто восемь рублей.
Он не ответил.
— Ферапонтов умер, — сказал я.
— Знаю.
— Сёмин, может быть, не убил бы его — если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.
— Я не знал, что убьёт.
— Нет. Не знали. — Я смотрел на него. — Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.
Он молчал.
— Крюков, — сказал я. — Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.
Он поднял голову.
— Три рубля в месяц, — сказал я тихо. — Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.
Долгое молчание.
Горелов писал.
— Больше нечего добавить? — спросил я.
— Нечего.
— Хорошо.
Я встал, пошёл к двери. Остановился.
— Подпишите протокол.
Крюков взял ручку. Подписал. Не читая — просто поставил подпись.
Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.
— Три рубля, — сказал он.
— Да.
— Ты это специально сказал.
— Хотел, чтобы он понял.
— Понял, думаешь?
Я подумал.
— Нет, — сказал я честно. — Наверное, нет. Но попробовать стоило.
Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.
— Дело «Соседи» закрыто, — сказал он. — Нечаев утром подписал.
— Хорошо.
— Рапорт по Крюкову уходит в управление.
— Тоже хорошо.
