Дверь закрылась за моей спиной.
На лестнице я постоял минуту. Потом – спустился.
На улице был день. Солнце. Прохожие. Воробьи.
Я шёл – сначала медленно, потом обычным шагом. Не в отдел, не домой. К Митричу.
К Митричу я пришёл в два.
Он сидел в каморке у ЖЭКа, как всегда. Чай. Чехов в руках.
– Воронов.
– Митрич.
Я сел напротив. Он налил чай.
– У Юры был.
– Был.
– Жив?
– Жив.
Митрич кивнул. Помолчал.
– Передавал?
– Передал. Ему – от Нины.
– И ему – что?
– Что он жив. И что благодарит её за Петю.
Митрич снова кивнул.
– Хорошо.
Молчали.
– Митрич.
– Что?
– Юра – давний знакомый ваш?
– Не давний. С шестидесятых, через одну общую знакомую – да. С восьмидесятых – переписывались тоже. Сейчас – мы соседи в этой работе. Не близкие, но – союзники.
– Он сказал – вы не в группе.
– Я не в группе. Но – сосед. Это разное.
– Понял.
Сидели тихо. Митрич отпил чай.
– Алёша.
– Что?
– Ты теперь – стал большой.
– В каком смысле?
– В том. Ты семь месяцев назад приехал в Краснозаводск – был молодой опер с непонятным прошлым. Сейчас – у тебя группа, дело, женщина, дом. Ты – стал. Это – мой тебе наблюдение.
– Спасибо.
– Это – не комплимент. Это – констатация.
Я улыбнулся.
– Понял.
– И – последнее.
– Что?
– Когда вернёшься через час, через два, через сутки – я буду здесь. С чаем. Этого не изменится.
Я кивнул.
– Знаю.
– Иди.
Я допил чай. Встал, надел куртку. У двери остановился.
– Митрич.
– Да?
– Спасибо.
– Молчи. Иди.
Я вышел.
Дома был четвёртый час. Нина Васильевна – на кухне. Она резала овощи на суп – простую, обычную работу.
Я вошёл, разделся.
– Чаю?
– Не надо. Я к Ирине.
Она кивнула.
– Передал?
– Передал.
– Ответил?
– Ответил. Что жив. Что вас помнит. Что благодарит.
Она долго стояла, отложив нож. Смотрела в окно.
– Хорошо.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Он – нормальный.
– Знала.
Молчали.
– Иди к Ире, – сказала она. – Я тут управлюсь. Передавай ей привет.
– Передам.
Я взял портфель – теперь без папки, она у Зимина. Лёгкий. Вышел.
Ирина была дома – в свитере, с книгой. Открыла, увидела меня.
– Алексей.
– Ира.
Я зашёл. Она не спрашивала ничего. Просто – подошла, обняла. Долго.
Потом – мы прошли на кухню. Она поставила чайник. Села напротив.
– Был?
– Был.
– Как?
– Хорошо. Как – много на одном слове, но – да. Хорошо. Он – нормальный человек. Уставший. Долго копающий.
– Расскажешь подробно?
– Расскажу. Не сейчас – за ужином, не торопясь.
– Хорошо.
Молчали.
– Алексей.
– Что?
– Я весь день думала.
– О чём?
– О том, что мы решили – про переезд. И о том, что – я не хочу с этим тянуть.
Я смотрел на неё.
– И?
– И – давай со следующей недели. Я начну освобождать тебе место в шкафу. Ты – приноси вещи постепенно. Через месяц – будешь жить здесь.
– Хорошо.
– А Нина Васильевна?
– Она знает уже. Сегодня тоже сказала – «передавай Ире привет». Это – её способ принимать.
Ирина улыбнулась.
– Тогда – со следующей недели.
– Со следующей недели.
Она встала, подошла, поцеловала меня. Долго. Просто.
К вечеру мы поужинали. Я рассказал ей – насколько мог – о встрече с Зиминым. Она слушала, иногда задавала тихие вопросы. Не по существу – на понимание.
К одиннадцати мы легли. Я долго не спал. Лежал, смотрел в темноту. Ирина рядом дышала ровно – спала.
В голове – день. Зимин. Его кухня. Его «Алёша» в первом разговоре. Привет от Нины. Группа. Карточки. Семь цифр московского номера.
Этап 1 – закрыт. Этап 2 – начат.
Я закрыл глаза. Заснул.
В то же время в Москве, в небольшом кабинете на четвёртом этаже одного из ведомственных зданий, Зимин сидел один.
Перед ним на столе – две папки.
Первая – старая, со штампом 1975 года. На обложке – выцветший от времени, но ещё читаемый текст: «Воронов А. М. Дело начато». Он держал её в руке – лёгкая, почти пустая теперь папка. Несколько листов внутри – копии того, что есть в архивах, плюс его собственные заметки за прошедшие пять лет.
Он посмотрел на неё минуту. Потом – встал, подошёл к шкафу. Открыл, поставил папку на верхнюю полку, среди других закрытых дел. Не выбросил – сохранил. Дело Алёши Воронова закрылось. Но – не выбросилось.
Закрыл шкаф.
Вернулся к столу. Открыл вторую папку – новую. На обложке – чистый картон, ни надписи. Он взял ручку. Написал крупно, аккуратно:
«Терентьев П. А. Этап 2».
Положил ручку. Открыл папку. Внутри – пусто. Чистые листы.
Он достал из ящика стола пакет с материалами, которые ему передал сегодня Воронов. Положил их в папку. Стопка получилась внушительная – указание Терентьева, дневник Лапшина, журнал телефонной станции, письмо Воронова А. М., протокол вскрытия, опознание Хохлова, материалы по Сторожеву, справки Хоря, всё.
Он закрыл папку. Аккуратно – углом к углу.
Открыл рабочий журнал. Ручкой, с датой – 6 апреля 1980 – записал:
«Этап 1 завершён. Воронов А. М. – закрыт по результату. Этап 2 начат. Терентьев. База материалов – сформирована, передана от Воронова А. М. (мл.). Совместная работа – продолжается.»
Он закрыл журнал.
Посмотрел в окно. Темнело – в Москве вечер. По улице ниже шли редкие прохожие, горели фонари. Где‑то далеко – гудок поезда.
Он сидел минуту. Думал.
Воронов А. М. (мл.) – этот молодой опер, который пришёл в Краснозаводск в прошлом августе. Который, как Зимин чувствовал – почти знал, – был не совсем тем, кем казался. Который – каким‑то чудом, какой‑то воле – продолжил работу убитого мальчишки сорок четыре года назад. Зимин не стал спрашивать. Это – не его дело.
Что важно – мальчишка восемьдесят первого получил продолжение. Через тело, через имя, через дело, через близких.
И – Терентьев теперь – между ними обоими. Между Зиминым, который копает семнадцать лет. Между новым Алексеем Михайловичем Вороновым, который пришёл из ниоткуда и стал своим. Между Алёшей Вороновым 1953–1975, чьё дело только что закрылось и который сейчас лежит на верхней полке шкафа.
Все они – против одного человека в Москве. Который пока – на крайней должности.
Но не вечно.
Зимин погасил настольную лампу. Встал. Пошёл к двери кабинета.
В коридоре – тишина. Все его коллеги по этажу давно ушли. Воскресный вечер.
Он закрыл дверь кабинета на ключ. Пошёл по коридору к лестнице.
Этап 2 – начат.
Конец второго тома.
