– И вы стали копать.
– Не сразу. Первые лет пять‑шесть – просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году – увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно – связи, выдвиженцы, дела. Стал собирать материалы – не открыто, тихо, в свой ящик в столе. Никому не говорил. Знал – если кто‑то узнает, что я этим занимаюсь, меня уберут раньше, чем я доберусь до Терентьева.
– А сейчас?
– Сейчас – у меня группа. Семь человек по разным городам. Не большая – но проверенная. Все – кто‑то когда‑то от Терентьева получил по карьере или потерял близкого. Кто‑то – как я. Кто‑то – наследник.
– Боба?
– Боба – один из. Старший в Ленинграде. Помог мне войти в круг самиздата для другой работы.
– Митрич?
– Митрич – нет. Митрич – частный человек, не в группе. Но – знал меня лично с шестидесятых. Я ему – другой. Старший товарищ, не группа.
– Стрельцов?
– Стрельцов – нет. Старый муровец, помогающий Митричу. Не моё.
– А Савицкий в Ленинграде?
– Савицкий – нет. Он работает по своей линии. Я его знаю издалека – как порядочного майора. Он – союзник через дело, не через структуру.
– А Нечаев?
Зимин усмехнулся.
– Нечаев – нет. Он сам по себе. Я его прощупал в семьдесят пятом, по линии запросов – он тогда был замом начальника. Понял – он не присоединится к группе. Слишком осторожный. Сейчас – он мягко тебе помогает, как ты сам видишь. Это его максимум.
– Понимаю.
Он погасил сигарету.
– Алёша. Я тебя – давно ждал. Не именно тебя – кого‑то. Молодого, чистого, идущего своими шагами. Ты – пришёл. Я не делал из тебя оперативника моей группы – потому что ты лучше работаешь сам. Я только смотрел и иногда подкладывал материалы.
– Папка от Митрича.
– Нет, папка – действительно от Стрельцова через Митрича. Я её не подкладывал. Митрич мне потом написал, что отправил тебе. Я кивнул – пусть.
– А указание Терентьева?
– Это – да. Стрельцов нашёл в архиве, Митрич мне показал, я попросил передать тебе. Это – мой ход.
Я смотрел на него.
– Юра.
– Что?
– Что вы хотите от меня?
– Ничего, – сказал он. – Это – не сделка. Я тебе помогал, потому что нам по дороге. Сейчас – продолжаем по дороге. Без обязательств.
– И что – дальше?
– Дальше – закрываешь Громова. Дело Воронова в Москве через Ирину будет идти медленно – это нормально. По Терентьеву – пока не возбуждаем. Слишком высоко. Ты собрал хорошую базу – её достаточно для того, чтобы держать пулю в кармане. Но – не для того, чтобы стрелять сегодня.
– А когда?
– Когда Терентьев ослабнет. Это случится – он не вечен. На своей крайней должности он – лет на пять‑семь. Потом – пенсия или перевод. В момент перевода – у него будет окно слабости. Тогда – мы возбудим.
– Через пять‑семь лет?
– Возможно. Возможно – раньше, если он совершит ошибку. Возможно – позже, если он уйдёт в политбюро.
– А до того?
– Работаем. Ты – здесь, в Краснозаводске. Я – в системе. Мы – на связи через Бобу. Когда что‑то происходит – обмениваемся. Это – медленная работа.
Я молчал.
Он смотрел на меня. Спокойно.
– Алёша. Я понимаю – это не то, чего ты мог бы хотеть. Хотелось бы – взять Терентьева быстро, посадить, закрыть дело. Но – наш мир так не работает. Мы – не в кино. Мы – в системе, которая защищает своих. Прорваться можно – но в момент, когда защита слабее.
– Понимаю.
– И – у тебя теперь вторая работа. Помимо краснозаводского отдела – ещё это. Не оплачиваемая, не оформленная, опасная. Если откажешься – я пойму. Никаких претензий.
Я думал. Не долго.
– Не откажусь.
– Точно?
– Точно.
– Хорошо.
Он встал, достал из шкафчика на кухне маленькую жестяную коробочку. Положил на стол.
– Что это?
– Открой.
Я открыл. Внутри – несколько визитных карточек с разными именами и адресами. Я рассмотрел.
– Каждая – связь, – сказал Зимин. – Если будет нужно – обратись по той, которая подходит к ситуации. Этот – старый адвокат в Москве, помогает по уголовным делам. Этот – журналист, на тот случай, если потребуется огласка. Этот – врач в Свердловске, у нас – глаза и уши на Уралмаше. Этот – учительница в Туле, рядом с Карсавиным. Не часто их используй – берегу на серьёзные моменты.
Я смотрел. Запоминал – пока не записывая, в портфеле им не место.
– Запомнил?
– Запомнил.
– Хорошо.
Он закрыл коробку, спрятал обратно в шкафчик.
– Алёша.
– Да?
– Папку – давай.
Я открыл портфель. Достал нашу папку – копию того, что мы собрали с Ириной. Положил на стол.
Он взял. Не открыл – просто положил рядом. Кивнул.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы сидели ещё час.
Зимин рассказал – короткими штрихами – что у него по другим направлениям. Маевского в Свердловске убрали в семьдесят восьмом – когда он начал говорить. Карсавин в Туле – пока тих, но за ним наблюдают через журналиста, и одна знакомая в местной прокуратуре.
– Тула – сложная. У Карсавина связи с местной партноменклатурой. Если попробуем – будет тяжело.
– А Свердловск?
– Там работаем медленно. Попытка через Уралмаш – есть один инженер, соратник, который собирает материал. Похожий на твоего Потапова. Но – он осторожнее, видит, что было с Маевским.
– Он жив?
– Жив. Но – мы его страхуем, в отличие от Потапова, которого не страховали.
– Это – учли.
– Да. Из ошибок учим.
Я кивнул.
– Юра. А Громов сейчас?
– Громов?
– Он мне в феврале сказал, без протокола, – «контора нас прикрывает, не вся, отдельные люди». Это – кто?
Зимин подумал.
– Был полковник Семёнов. Управление «Т» – внутреннее, оборонное. До семьдесят восьмого. Он прикрывал Терентьева через своих по техническому отслеживанию. Уехал на пенсию в семьдесят восьмом – после того, как у Терентьева начались первые сложности. Сейчас – в Сочи, на пенсии, сам отошёл. Его больше – нет.
– А сейчас?
– Сейчас – у Терентьева в КГБ конкретного прикрытия нет. Ставровский имел через Семёнова. После Семёнова – пытаются восстановить, но пока не получается. Это – хороший момент для нас. Один из факторов, почему сейчас собирать материалы важно – пока Терентьев без щита.
– Понимаю.
– Не торопись. Просто понимай.
– Понимаю.
К часу дня я собрался уходить.
– Юра.
– Что?
– Ещё одно. Громов в феврале сказал – «у меня дочь в Ленинграде, заложница системы».
– Знаю. Дочь – Громов Анна Александровна. В аспирантуре физмата ЛГУ. Двадцать четыре года. Под наблюдением – наша группа смотрит, чтобы её не трогали. Если бы попытались – мы бы вмешались. Пока – её не трогают, потому что Громов молчит.
– И останется молчать?
– Да. Пока его дочь жива и в безопасности – он молчит. Это – наш способ его контроля.
– Это – жестоко.
– Это – система. Он – выбрал в неё войти. Я не выбираю, какими методами она держится.
Я кивнул.
Он встал. Я тоже.
В коридоре он подал мне куртку.
– Алёша.
– Что?
– Если что‑то срочное – через Бобу, как договорились. Если очень срочное – есть один номер. Запомни.
Он назвал семь цифр. Не записывая, я повторил.
– Это – Москва?
– Москва. Только в крайнем случае. Звонишь, говоришь «Юре от Алёши», тебе перезванивают через час с другого номера. Это – экстренный канал.
– Понял.
– И – ещё. Если со мной что‑то случится – у тебя теперь есть карточки. Используй по своему усмотрению. Группа – не пропадёт без меня, есть преемник, но – переходный период будет сложным. Береги себя в этот период.
– Кто преемник?
– Не назову. Если с тобой что‑то случится – он сам найдёт тебя, или Ирину, или Митрича.
– Понятно.
Я надел куртку. Стояли у двери.
– Алёша.
– Что?
– Я тебя – не благодарю, не прощаюсь. Просто – увидимся.
– Увидимся.
Я пожал ему руку. Он мне – крепко. Открыл дверь. Я вышел.
