Петрухин кивнул.
– Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.
– Олимпиада в Москве – летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но – да, хорошо.
После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.
В пятницу днём пришла телеграмма.
От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.
«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».
Я положил телеграмму в папку. Это была – её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил – согласна ли она с этим.
Она согласилась.
Это закрывало одну из последних висящих линий.
В пятницу вечером я был у Ирины.
Мы поужинали – простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом – в комнате.
– Ира.
– М?
– Ты предлагала переехать.
Она посмотрела на меня.
– Предлагала.
– Я подумал.
– Слушаю.
– Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы – может, через месяц, через два. Без спешки.
Она кивнула. Не улыбалась – просто внимательно.
– А Нина Васильевна?
– Я с ней говорил. Она – приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь – она не обидится.
– Хорошо.
– Ира.
– Что?
– Я хочу – чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы – это была наша жизнь.
Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:
– И я хочу.
Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто – тёплый ночной воздух заходил.
– Алексей.
– Что?
– Завтра ты с Зиминым.
– Завтра.
– Что ты ему скажешь?
– Не знаю до конца. Думаю – слушать буду больше, чем говорить.
– Это правильно.
– И – отдам ему копию материалов. Это страховка.
– Я знаю.
Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так – долго.
В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.
«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»
Куйбышева, 24. Это был – старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет – но – Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.
Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно – он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.
Я положил записку в портфель.
В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду – помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.
Я помогал – пересыпал землю из мешка, она сажала семена.
– Алёша.
– Что?
– Ты завтра – куда‑то идёшь?
Я посмотрел на неё.
– Иду.
– К человеку?
– К человеку.
– Серьёзный?
– Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.
Она замерла. Посмотрела на меня.
– Юрий?
– Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.
– Где он?
– В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.
Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.
– Расскажи.
Я рассказал. Не всё – но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас – встречаемся.
Она слушала. Потом сказала:
– Алёша.
– Что?
– Когда ты его увидишь – передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи – я помню. И – благодарна.
– Передам.
– И – спроси.
– Что?
– Жив ли он? То есть – он жив, конечно. Но – как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.
– Спрошу.
Она кивнула. Помолчала.
– Алёша.
– Что?
– У тебя завтра – большой день.
– Большой.
– Я буду здесь. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь.
– Расскажу.
Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый – в свою лунку. Каждый – на своё место.
Это было – хорошее зрелище для предвечерней субботы.
Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.
Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке – вода. Холодно, но без мороза. Шли долго – от моста через Воронку до самого её устья и обратно.
Ирина – в пальто, в шапке. Я – в куртке, без шапки. Держались за руки.
– Ира.
– Что?
– Завтра – буду с Зиминым.
– Знаю.
– Возможно – я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.
Она посмотрела на меня.
– О себе?
– Да.
– Я – могу не понимать, что значит «больше», – сказала она спокойно. – Это – правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я – одна из них, но не единственная. Зимин – ещё одна.
– Да.
– Это – не обижает меня.
– Спасибо.
Молчали.
– Алексей.
– Что?
– Когда вернёшься от него – придёшь ко мне?
– Приду.
– Не обязательно сразу. Может, через день, через два – когда переваришь. Просто – приходи.
– Приду.
Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где‑то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.
– Алексей. Я хочу одно сказать.
– Что?
– То, что я говорила в больнице. Я тебя – не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты – мой. Если будешь идти куда‑то – я с тобой. Если не возьмёшь – пойду рядом, отдельно. Это – простое.
Я смотрел на неё.
– Ира.
– Не отвечай. Просто – слышишь.
– Слышу.
Она поцеловала меня – спокойно, не торопясь. Потом – мы пошли дальше.
К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.
– Завтра.
– Завтра.
Она ушла. Я пошёл к себе.
В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне – суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.
На столе – портфель с папкой. В тетради под матрасом – оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.
Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. – то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась – «пусть будет у вас, кто‑то должен хранить».
Я смотрел на письмо. Знакомый почерк – тот, который, в каком‑то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году – я бы писал так? Или иначе?
'Лида.
Прости, что давно не писал…'
Я перечитал в третий раз. Голос Алёши – серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что‑то страшное на заводе. Думает – обратиться куда надо.
Через четыре дня – его не стало.
Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.
Лёг.
В голове крутилось – Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».
Завтра – большой день.
Я закрыл глаза.
Заснул.
Глава 17
В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.
За окном было светло – солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом – встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня – не служебный день.
На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак – чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.
– Алёша.
– Доброе утро.
– Поешь.
Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.
Молчали.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Привет передам.
– Знаю.
Она долго смотрела в свою чашку.
– Алёша.
– Да?
– Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь. Если не захочешь – не надо.
