– Да. Поручение оформлено.
– Хорошо. Тогда – на суде Лапшина вызовут. Это уже лучше. Косвенные доказательства – но в совокупности убеждают. Связь Громов – Ставровский – заказ на Потапова – материал есть.
Он подписал заключение.
– Передаю в суд. Заседание – через два‑три месяца, как назначат. По обвинительному – у Громова уже эпизод Кравцовой признан. По Потапову – будет рассмотрено отдельно. Возможно – решит судья объединить.
Ирина кивнула.
– Спасибо, Иван Михайлович.
– Не благодарите. Делайте свою работу.
Мы вышли.
В коридоре Ирина сказала тихо:
– Передал.
– Передал.
– Это – большое.
Я обнял её – коротко, плотно, не глядя на проходящих коллег.
– Молодец.
– Не одна делала.
– Не одна.
В среду второго апреля Громову предъявили обвинение по второму эпизоду в исправительном учреждении. Я не поехал. Поехал заместитель Ивана Михайловича – формальная процедура.
К обеду пришёл рапорт. Громов отказался подписывать без адвоката. Адвокат вызван, прибудет завтра. Тогда – подпишут.
Это уже было – формальностью. По существу – Громов в системе, обвинение зафиксировано, процесс пошёл.
Параллельно Ирина оформляла направление дела Воронова А. М. в Московскую прокуратуру. К пяти всё было готово – конверт с материалами, сопроводительное письмо, ходатайство об открытии следствия по обстоятельствам смерти.
– Завтра отправлю с курьером.
– Хорошо.
Вечером в среду я зашёл к Митричу.
Он сидел в каморке, как всегда. Топил печку. Чай. Книга – на этот раз не Чехов, а Бунин.
– Воронов.
– Митрич.
Я сел. Он налил чай.
– Привёз?
– Привёз.
– Стрельцов хороший?
– Хороший. Спасибо вам за встречу.
– Не за что.
Я положил перед ним конверт.
– Что это?
– Письмо. Для Стрельцова. Мне – нечего ему сказать сейчас, а – попросить о следующем шаге. Он предложил – попробовать узнать, что в особом отделе по делу Воронова А. М.
– Он предложил?
– Да. Сказал – у него есть один знакомый, который мог бы. Осторожно.
Митрич посмотрел на конверт.
– Я отправлю. Так быстрее, чем по почте – у меня свои каналы.
– Спасибо.
Он спрятал конверт.
– Митрич.
– Что?
– Я в воскресенье – встречаюсь с Зиминым.
Он замер на секунду. Посмотрел на меня.
– Сам идёшь?
– Сам.
– Хорошо. Это – правильно.
Он подумал.
– Воронов. Я тебе одну вещь скажу.
– Слушаю.
– Зимин – не такой, как ты, может быть, представляешь. Он – простой. Уставший. Долгий путь у него за спиной. Не бойся его – но и не очаровывайся им. Он – человек со своими ограничениями.
– Знаю.
– И – он тебе не отец, и не наставник. Он – соратник. По одному делу. Это разное.
– Знаю.
Митрич улыбнулся.
– Иди. Дома Нина Васильевна, наверное, ждёт.
– Ждёт.
В четверг третьего апреля утром я оформлял последние материалы по Терентьеву. Не для дела – для архива.
Сидели с Ириной у неё в кабинете. На столе – все документы, разложенные.
Указание Терентьева – оригинал ксерокопии (не оригинал документа, оригинал – в архиве МУРа). Копия. Записка Шевченко – ксерокопия. Копия. Дневник Лапшина – фотокопия пятидесяти трёх страниц. Полный набор. Письмо Воронова А. М. – оригинал у Лидии в Саратове, у нас фотокопия. Копия. Журнал телефонной станции – выписка с печатью.
– Алексей.
– Что?
– Нам нужно решить – где это будет храниться.
– У тебя в сейфе.
– Это – здесь, в прокуратуре. Если на меня надавят, заберут – я не смогу противостоять. У меня нет права отказывать вышестоящему.
– Я знаю.
– Поэтому – копии нужны вне моего сейфа. У кого‑то третьего.
– У Зимина.
– Через какой канал?
Я подумал.
– В воскресенье встречаюсь с ним. Передам лично. Один экземпляр.
– А второй?
– Второй?
– Я думаю – ещё один экземпляр должен быть. На случай, если Зимина устранят, если я сижу. Третий человек.
Я смотрел на неё. Это была – серьёзная мысль.
– У кого?
Она думала.
– Митрич.
– Митрич?
– Он – старый, у него нет должности, его не давят. Он – частный человек. Если у него лежит папка – никто не подумает.
– Согласен.
– Сделаем сегодня. Три комплекта копий. Один – у меня в сейфе. Один – Зимину. Один – Митричу. Через год, если всё спокойно, – пересмотрим.
– Хорошо.
Мы сделали копии – у Маши‑машинистки в отделе, через копировальную машину, которую я знал. К обеду все три комплекта были готовы. Я взял – два, Ирина оставила третий у себя.
Один – Митричу. Я зашёл вечером. Он принял.
– Прячьте, – сказал я. – Глубоко.
– Спрячу.
– И – никому не показывайте, кроме меня и Ирины. Если что‑то со мной – Ирине.
– Понял.
Второй комплект – у меня. До воскресенья – в портфеле, потом отдам Зимину.
Четверг вечер – рыбалка с Гореловым.
Я предложил. Он согласился – в субботу не получится, у него Аня и дети, в воскресенье у меня встреча с Зиминым, остаётся четверг. После работы поехали на «уазике» к небольшому пруду за городом, в десяти километрах. Знакомое место – мы там были осенью.
Лёд на пруду – тонкий, местами прокололся. Открытая вода. Не для рыбалки на льду – для рыбалки на берегу.
Мы расставили удочки. Сидели на брезенте, на каменной плите у берега. Чай в термосе. Бутерброды из того, что Аня собрала Горелову с собой.
Сидели молча.
Я смотрел на воду. Лёд таял на глазах – за три‑четыре дня тёплой погоды поверхность пруда раскрылась наполовину. Прозрачная вода у берегов, стылая. Рыба – где‑то под, не клевала. Это была неважно.
– Юра.
– Что?
– Спасибо.
Он посмотрел на меня.
– За что на этот раз?
– За всё. За август, когда я только пришёл. За то, что не лез с вопросами тогда. За поддержку по Потапову. За Сторожева. За всё.
Он помолчал.
– Алёша. Ты – мне не благодаришь. Ты – мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это – не помощь, это – норма.
Я кивнул.
– И тебе спасибо.
– За что?
– За то, что – ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это – редкость.
Я молчал.
Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом – про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.
К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.
В машине – на полпути – Горелов сказал:
– Алёша.
– Что?
– Ты теперь здесь надолго?
Я подумал. Сказал – то, что и Нине Васильевне:
– Здесь.
– Хорошо.
Это было – всё, что он спросил.
В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.
Я проснулся в семь – открыл окно, и впервые за зиму воздух был – не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто – воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.
Я стоял у окна минуту, дышал. Потом – оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.
На кухне Нина Васильевна – тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.
– Алёша, тепло.
– Тепло.
– Через две недели – высажу на огород.
– У вас огород?
– Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой – варенье и соленья.
– Я не знал.
– Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать – закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.
Я улыбнулся.
– Спасибо.
– Иди, опоздаешь.
Я пошёл. По улице – лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах – впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.
Город просыпался к весне.
В отделе – на планёрке Нечаев был доволен.
– Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям – снижение на двенадцать процентов. По крупным – раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким – раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.
