– Спасибо.
– Не благодари. – Он отпил чай. – И – есть у меня кое‑что. Не для протокола, тебе.
– Что?
Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь – обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.
Положил на стол.
– Это – мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня – кратко, в одну‑две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.
Я смотрел на тетрадь.
– Записи о деле Потапова – есть?
– Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.
– Лапшин.
– Что?
– Это – материал.
– Знаю. Поэтому – даю. Возьми. Только – в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии – никаких исправлений, всё как есть.
Я кивнул.
– Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.
– Как удобно.
– Спасибо.
Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос – упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева – но с описанием давления «сверху», без личностей.
Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.
– Ну, – сказал Семушкин. – Что‑то ещё?
– Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?
– Есть. Пойдём.
Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии – все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.
К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.
– Берегите. Это – ваше.
– Берегу.
Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:
– Воронов.
– Да?
– Если что – пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.
– Спасибо.
– И – Воронов.
– Да?
– Береги себя. Они помнят. Они длинные.
– Знаю.
Я ушёл.
В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным – он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был – на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.
– Воронов.
– Что?
– Я твоё дело – слышал в общих чертах через Юру. Большое.
– Большое.
– Если будет нужна помощь по линии Ростова – я с тобой.
– Спасибо, Семушкин.
– Не за что. Юрий – мой друг. Ты – теперь тоже.
В воскресенье в восемь утра я выехал из Ростова – поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать – поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа – дома.
Дневник Лапшина – в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.
В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.
Мне нужно было ждать до одиннадцати – шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом – маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.
Время – было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна – не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.
В одиннадцать без пятнадцати – пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал – Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.
Я подождал ещё минут пять. Потом – встал, подошёл, сел напротив.
– Семён Андреевич?
Он опустил газету. Посмотрел.
– Воронов?
– Я.
– Митрич описал – спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.
Он сложил газету. Положил на стол.
– Заказывайте чай. Мы тут немного посидим.
Я подозвал официантку, попросил два чая.
Стрельцов смотрел на меня. Старый – лет семидесяти. Сухощавый, с морщинистыми руками. В пиджаке, под ним – серая рубашка с тёмным галстуком. Аккуратный.
– Воронов. Митрич мне писал про вас несколько раз. С августа прошлого года. Сначала – короткими словами, потом – больше. Он тобой восхищается, понимаете?
– Не знал.
– Не показывает, но – да. Он редко так – говорил мне, что ты особенный.
Я не нашёлся, что ответить.
Стрельцов достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил на стол передо мной.
– Это – для вас. Из архива МУРа. Документ, который я не отправил по почте, потому что – рискованно. Привёз сегодня лично.
– Что в нём?
– Откройте сейчас. Я вам объясню.
Я открыл конверт. Внутри – два листа.
Первый – служебная записка от 25 марта 1975 года, на бланке МУРа. Внутренняя, для внутреннего пользования. Текст:
'Дело № 1532−75 (Воронов А. М., смерть на заводе им. Орджоникидзе 17.03.1975) передано в особый отдел согласно указанию заместителя Генерального прокурора СССР тов. Терентьева П. А. от 24.03.1975 (исх. № 4471‑С).
Старший оперуполномоченный Шевченко К. Н.'
Я перечитал. Терентьев был заместителем Генерального прокурора СССР в 1975 году . Это – раньше его перевода в министерство. То есть – он работал в прокуратуре сначала, потом перешёл в министерство.
Это – прямой документ. Терентьев лично указал передать дело в особый отдел.
Второй лист – копия указания самого Терентьева. На бланке Генеральной прокуратуры СССР, с подписью.
'Дело о смерти В. А. М. (рабочий завода им. Орджоникидзе) передать в особый отдел для дальнейшего рассмотрения. Основание: связь с государственной тайной. Без публикации, без открытия следствия по факту посторонних обстоятельств.
24 марта 1975 г. Зам. Ген. прокурора СССР Терентьев П. А.'
Я смотрел на лист.
– Это – оригинал?
– Нет, ксерокопия. Оригинал – в архиве, я его не могу взять. Но копию сделал – у меня доступ. Подписи на копии – точно его. Я сравнил с другими документами, которые проходили через нас в семидесятых.
– Семён Андреевич. Это – серьёзный документ.
– Знаю. Поэтому – везу лично. Не доверял почте.
– Спасибо.
Он кивнул. Молчал минуту.
– Воронов. Я вам ещё одно скажу.
– Слушаю.
– Я работал в МУРе с пятьдесят первого. Видел много дел, в которых сверху давили. Но – дело Воронова А. М. – я помню, потому что оно странное. Молодой парень, рабочий, ничем не примечательный. Но – указание прокурора СССР закрыть его в особом отделе. Это – большое внимание для маленькой жертвы. Кто‑то очень не хотел, чтобы это дело пошло в обычное производство.
– Терентьев его боялся.
– Да. Что‑то ваш Воронов знал – что было опаснее, чем кажется. И – Терентьев это знал. И – закрыл, чтобы не выходило наружу.
– Вы – догадываетесь, что Воронов знал?
Стрельцов покачал головой.
– Не знаю. Дело в особом отделе – там я доступа не имею. Только через коллег. Один – давно умер, другой – на пенсии в Сибири. Возможно, через них – что‑то можно. Если хотите – я попытаюсь, осторожно.
– Попытайтесь. Не торопясь.
– Хорошо.
Молчали.
– Стрельцов.
– Что?
– Зачем вы это делаете?
Он отпил чай.
– Митрич – мой друг с войны. Он попросил – я помог. И – есть у меня свой счёт. Я в МУРе видел много неправильного. Дел, где сверху давили. Я не такой герой, как ваш покойный или его наставник Ильин. Я – служил. Подписывал, что просили. Но – у меня память хорошая, и совесть тоже. Сейчас, на пенсии в архиве, – могу что‑то сделать. Поэтому – делаю.
Я кивнул.
– Спасибо.
– Не за что. Митрич передал – вы хороший. Я ему верю.
Мы посидели ещё. Поговорили о Митриче – Стрельцов много про него рассказал, как они воевали, как послевоенное служили. Это были тёплые истории. К часу мы попрощались.
– Воронов.
– Что?
– Если будете в Москве – заходите. Адрес у Митрича. Я тут до могилы, наверное.
– Зайду.
Мы пожали руки. Он ушёл. Я остался ещё на полчаса в кафе, спокойно собираясь.
В одиннадцать вечера я сел на поезд номер сорок один до Краснозаводска.
В купе – двое инженеров, ехавших в командировку. Мы говорили мало. Я залез на верхнюю полку, лежал, смотрел в потолок.
