– Понимаю.
Она встала, обошла стол, поцеловала меня в макушку.
– Возвращайся.
– Вернусь.
В четверг двадцать шестого марта в семь сорок я уехал.
Нина Васильевна проводила до коридора – не до вокзала. Дала пакет с пирогами.
– На дорогу.
– Спасибо.
– Лена просила передать – звонила вчера, я тебе не успела сказать утром. Говорит – рада была, что приезжала на восьмое марта. Хочет ещё в мае.
– Хорошо.
– И – Алёша.
– Что?
– Я тут думала. Если у вас с Ирой что‑то решится – она хорошая. Я её приняла.
– Знаю.
– Если переедешь – я не обижусь. Понимаешь?
Я смотрел на неё.
– Нина Васильевна.
– М?
– Не торопите меня.
– Не тороплю. Просто – говорю заранее. Чтобы ты знал.
– Знаю.
Она кивнула. Я взял чемодан, вышел.
На вокзале – Горелов проводил, как и в декабре. Молча. Перед посадкой – обнял.
– Аккуратно.
– Аккуратно.
Я зашёл в вагон. Поезд тронулся.
Двадцать восемь часов в дороге.
Купе на четверых – со мной были женщина с ребёнком лет восьми, едущие к бабушке в Воронеж, и пожилой мужчина, ехавший до Ростова. Я смотрел в окно. Спал. Ел пироги Нины Васильевны.
Пожилой попутчик – Иван Степанович, как он представился – оказался разговорчивым. Военный пенсионер, бывший танкист, потом инженер на ростовском заводе. Сейчас – на пенсии, ездил в Москву к сыну.
Он рассказывал – про войну, про Курскую дугу, про послевоенные годы в Ростове. Я слушал. Это был – мой обычный приём в дороге: молчать, давать другому говорить. В дальних поездах люди раскрываются.
В пятницу утром – Ростов. Семушкин встретил на платформе. Высокий, плечистый, лет сорока с лишним. Кивнул, протянул руку.
– Воронов? Юра меня предупредил – будешь.
– Воронов. Спасибо за помощь.
– Не за что. Поедем сразу или передохнёшь?
– Сразу. Поезд назад в воскресенье в полночь, у меня всего два дня.
– Тогда сейчас – к Лапшину.
Лапшин работал охранником в строительном тресте – на стройке нового микрорайона на южной окраине Ростова. Сторожка – деревянная, тёплая, у въезда на территорию. Он сидел внутри один, на стуле, в форменной куртке.
Когда мы вошли с Семушкиным – он поднял голову. Лицо изможденное, морщинистое, с серой щетиной. Глаза – выцветшие, но внимательные. Лет шестидесяти, по картотеке. Выглядел старше.
Семушкин представил меня.
– Воронов. Краснозаводск.
Лапшин смотрел на меня долго. Потом – медленно встал, протянул руку.
– Жду тебя пятый год.
Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.
– Семушкин, – сказал Лапшин. – Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.
– Я в машине, – сказал Семушкин. – Через час вернусь, оформим протокол.
– Хорошо.
Он вышел. Мы остались в сторожке.
Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.
– Чай или что?
– Чай.
Он сел напротив. Долго не говорил. Потом – посмотрел на меня.
– Ты – Воронов. Это – фамилия.
– Что значит – фамилия?
– У меня в семьдесят четвёртом был – другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню – потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года – я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.
Я смотрел на него.
– Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.
– Да. – Лапшин кивнул. – Помнишь?
– Помню.
Он смотрел на меня. Долго.
– Ты – однофамилец?
Я подумал. Сказал:
– Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.
– Хорошо. Не спрашиваю.
Он налил чай. Подвинул мне.
– Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола – сейчас, тебе. Потом – в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?
– Так.
– Слушай.
– В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал – полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но – настоящий.
– Я слышал.
– В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял – это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы – не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало несколько недель – но кое‑что я увидел. Странгуляционная борозда на шее – частично сохранившаяся.
– Значит, удушение?
– Удушение. Потом – выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но – для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.
– И вы это написали?
– Хотел писать. Начал – описание странгуляционной борозды. Через два дня – меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова – закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».
– Сверху – кто?
– Иванов сказал – «из области, по партийной линии». Я понял – речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.
– Терентьев?
– Имени тогда я не знал. Узнал потом – позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре – Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.
Я кивнул.
– Дальше.
– Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи – просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал – «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было – ложь. Но я подписал.
– Почему?
Лапшин молчал. Долго.
– Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте – Бауманка, медный медалист. Дочь – в школе, шестой класс. Жена – болела почками, не работала. Я – единственный кормилец. Если бы я отказался – меня бы сняли в неделю. Кто‑то другой подписал бы то же самое – а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.
Он отпил чай.
– Это я себя оправдывал тогда. Сейчас – понимаю, что это было слабо. Но – тогда оправдывал.
– И что было дальше?
– Дальше – в семьдесят пятом, в марте – я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но – увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь – почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что‑то знать через Ильина. После Потапова – Воронова. Через год – самого Ильина.
– Да.
– В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал – спокойно. Сказал: «Не ради тебя – ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе – мы тебя помним».
– Кто пришёл?
– Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица – тоже, был в шапке и в очках. Уверен – это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели – уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.
– И с тех пор?
– С тех пор – охрана. В милицию не возвращался. Боялся – что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом – не из‑за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается – не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я – испугался зря, надо было держаться. Дочь – вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.
– И вы – один?
– Один.
Молчали.
– Лапшин.
– Что?
– Зачем сейчас говорить?
Он смотрел на меня. Долго.
– Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал – что‑то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас – сказать правду, помочь поднять дело – я помогу. Не для себя – для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.
