– Спасибо, Тамара.
Она ушла. Я остался один в палате.
Лежал, смотрел в потолок. Светилось окошко в двери – из коридора, тусклый свет лампы. В коридоре кто‑то ходил – медсестры на смене, тихие шаги.
Я думал.
Темнота – была. Я её узнал. Это была та же дверь, через которую я попал сюда. Открылась снова – на долю секунды.
Я – не пошёл.
Это было – выбор. Не подумаю, не взвешу. Сразу – нет.
Удивительно. Я думал об этом раньше – когда у меня было время, когда я лежал в коммуналке и мысли крутились свободно. Я думал – что бы я выбрал, если бы появилась возможность. Хотел бы я обратно? Тяжело было ответить. Иногда – казалось, что да. Иногда – нет.
Сейчас – в момент выбора – никакого взвешивания не было. Просто – нет.
Что это значит?
Значит – здесь у меня уже больше, чем там. Здесь – Ирина. Здесь – Нина Васильевна. Здесь – Горелов, Хорь, Митрич, Валя. Здесь – дело, которое я начал и не закрыл. Здесь – Алёша Воронов, который умер в моем теле и которого я обещал себе закрыть.
Там – что? Маша уже была мертва, до моего появления здесь. Зоя – мы расстались за два года до МКАДа. Работа – выжженная, с равнодушными коллегами. Друзья – да, были, но как часто я их видел? Раз в полгода, по необходимости.
Я не понимал этого до сих пор. Я думал – там моя «настоящая» жизнь. Здесь – командировка, длинная, чужая.
Теперь – наоборот. Здесь – настоящее. Там – было прошлое.
Эта мысль – была и облегчением, и тяжестью. Облегчением – потому что я нашёл свой ответ. Тяжестью – потому что прежняя жизнь, какой бы выгоревшей она ни была, всё‑таки была моей. И – Маша. Маши теперь нет ни здесь, ни там. Она только в памяти.
Я закрыл глаза. Заснул.
В понедельник утром Тамара осмотрела меня снова. Сотрясение – лёгкое, голова кружилась слабее.
– Отпускаю. На больничный – две недели. Постельный режим первые три‑четыре дня, потом – потихоньку. Никаких физических нагрузок.
– Понял.
– И – не пей. Это важно при сотрясении.
– Не пью почти.
– И не начни.
Меня отвезла в Краснозаводск дежурная машина. Высадили у моего дома. Я с трудом поднялся по лестнице – голова кружилась, в коммуналке тихо, никто не видел меня вошедшим. Я зашёл в свою комнату, лёг.
Через час Нина Васильевна постучала.
– Алёша? Ты дома?
– Дома.
Она зашла. Увидела меня – лежащего, бледного, с повязкой на голове.
– Господи. Что случилось?
– ДТП. Лёгкое. Сотрясение, ушибы. Тамара отпустила.
– Сейчас.
Она вышла, через десять минут вернулась – с бутылкой настойки, с горячим бульоном в чашке, с горчицей и с грелкой.
– Сядь. Поешь – полегче будет.
Я сел. Она поставила чашку – куриный бульон. Я ел медленно. Она сидела на стуле напротив, смотрела.
– Алёша.
– Что?
– Ты не первый раз.
– Что не первый раз?
– В травмпункт. Ты осенью был – после хулиганов. Зимой что‑то говорил про головную боль. Сейчас – снова.
– У меня работа такая.
– Знаю. Но – береги себя.
– Берегу.
Она помолчала.
– Кто рядом ехал?
– Демин – постовой. У него рука сломана. И водитель Петя – у него в порядке всё, отделался.
– Значит, тебе повезло.
– Повезло.
Она кивнула. Поправила одеяло на мне. Встала.
– Лежи. Я Ирине позвоню – у меня в коридоре телефон, скажу.
– Спасибо.
Она вышла.
В обед Ирина пришла. В пальто, в руке – пакет с продуктами и с книгой. Села на стул у моей кровати.
– Алексей.
– Ира.
– Как?
– Лёгкое.
– Голова болит?
– Кружится. Не болит сильно.
Она подвинула стул ближе. Положила руку на моё плечо. Молчала.
– Ира.
– М?
– Прости.
– За что?
– За испуг.
– Да я знала, что ты опер. Это часть работы. Просто – не люблю.
– Никто не любит.
– Тамара – сказала, что ты в порядке?
– Сказала.
– Хорошо.
Она оставалась около часа. Я полусонный, говорил мало. Она читала вслух – взяла книгу из моей стопки, Чехова, того самого, которого Боба мне подарил. Голос её был – низкий, ровный, как у Нины Васильевны, когда та читала. Я слушал и плыл в полусне.
К двум она ушла.
– Завтра приду.
– Хорошо.
Во вторник я лежал. Спал часто. Сны были – путаные, с лицами Алёши, Ильина, Лидии, Терентьева. Просыпался – головокружение слабее, но всё ещё было.
В обед Горелов пришёл. С пакетом яблок.
– Алёша.
– Юр.
Сел у кровати. Молчал секунду.
– Я в курсе с воскресенья. Мне Нечаев позвонил. ДТП оформили – встречная «Волга», водитель пьяный, хорошо что не врезался в нас лобовой.
– Хорошо.
– Тебе – две недели больничного. Демину – три. Петя в порядке.
– Хорошо.
– Тебя кто‑нибудь специально подталкивал на ту дорогу?
Я смотрел на него.
– Что?
– Я думаю – это случайность. Но – учитывая всё, что у нас сейчас, – я хочу проверить.
– Проверяй. Но – мне кажется, случайность.
– И мне. Просто – после Сторожева – я подозрительный.
Я кивнул.
– Юр.
– Что?
– На работе – что?
– Тихо. Ирина продолжает по Потапову. По Воронову А. М. – ждём ответ из Москвы. Я по Лапшину готовлю поездку – собираюсь на следующей неделе ехать в Ростов, без тебя. Согласен?
– Согласен.
– И – Чуня. Он опять появлялся. На прошлой неделе. Две встречи с какими‑то людьми в кафе на Комсомольской. Хорь сообщил.
– Не брать.
– Не беру. Просто – наблюдение.
– Хорошо.
Он посидел ещё – рассказал про Аню, детей, обыкновенные новости. К трём ушёл.
В среду девятнадцатого марта Ирина пришла снова. Принесла мне книги – Бунина, Цветаеву. Положила на тумбочку.
Сидела рядом. Я был в этот день яснее – голова не кружилась, я мог сидеть.
– Лучше, – сказала она.
– Лучше.
Молчали.
– Алексей.
– Что?
– Ты меня не спрашивал.
– О чём?
– Почему я одна.
Я смотрел на неё. Она смотрела в окно.
– Не моё дело было.
– Я скажу. – Она перевела взгляд на меня. – Я была замужем.
– Знал. Слышал – он умер.
– Да. – Она помолчала. – Андрей. Был врачом, хирургом. В Ростове, мы с ним там жили после распределения. Молодой – мне двадцать пять, ему двадцать восемь. Поженились в семьдесят первом, в семьдесят втором – поехали в Ростов.
– Дальше.
– В семьдесят третьем – заболел. Мне было непонятно сначала: усталость, потом боли. Поехал на обследование – рак желудка. Запущенный, операция уже не помогала.
– Сколько он жил?
– Полгода. С июня по декабрь семьдесят третьего.
– Боже.
– Да. – Она сложила руки на колени. – Я ухаживала. Не просто – потому что жена. Он был врач, и понимал, что с ним. Это было – сложнее, чем если бы не понимал. Он точно знал, в каком он положении. Это его – съедало быстрее, чем сам рак.
Я слушал. Не перебивал.
– Когда он умер – мне было двадцать семь. Я вернулась в Краснозаводск, к родителям. Мать была ещё жива – умерла потом, в семьдесят шестом. Отец – раньше, в шестьдесят восьмом. Я – устроилась в прокуратуру, через знакомых. Стала помощником. Жила одна – мать к тому времени уже плохая была, я её больше выхаживала, чем общалась.
– А после её смерти?
– Одна. Совсем одна. С семьдесят шестого по семьдесят девятый – три года. Не хотела никаких отношений. Не могла даже думать. Это было – такое выгорание, что я думала, никогда не пройдёт.
– И?
– Прошло. Не сразу. Постепенно. Сначала – стала просыпаться без тяжести в груди. Потом – стала видеть людей вокруг, не только функции, а как людей. Потом – увидела тебя, в начале лета.
Я смотрел на неё.
– Меня?
– Тебя. Когда ты пришёл в прокуратуру первый раз – по Громову. Я тогда ещё не знала, что что‑то будет. Просто – заметила, что ты другой. Не как обычные опера. Спокойный. И – глаза, в которых что‑то.
– Что?
– Боль. Я – узнаю боль. Я её сама носила.
Я молчал. Думал – она увидела во мне моё, чего я ей никогда не объяснял. Двойную природу. Маша. Зою. Чужое тело, чужую жизнь. Она этого не понимала рационально, но видела через мои глаза.
