– Какую?
– Ты – на нашей стороне? Или на их?
Я смотрел на неё. Мог сказать – да, на нашей. Мог сказать что угодно. Но – сказал:
– Я не знаю до конца, кто я. Но – я работаю против Терентьева, против Ставровского, против всей этой сети. Это – точно. Это – моё.
Она кивнула.
– Хорошо.
– Хорошо?
– Хорошо. Этого мне достаточно.
– Ира.
– Что?
– Я не могу больше сказать.
– Не нужно.
Она встала, подошла, обняла меня. Я обнял в ответ. Мы стояли долго – не двигаясь. Я думал – она знает, что я что‑то скрываю. Не знает что. Но – приняла. Без условий.
Это было – больше, чем я заслуживал. Но – я взял.
Конец февраля прошёл в работе.
Я делал текущую рутину – оформлял протоколы, ездил с Гореловым по мелким делам. Параллельно – ждал ответа из Саратова и из Москвы.
Двадцать шестого февраля Ирина получила первый ответ – из Саратова. Татьяна Маркова сообщала: Лидия найдена. Имя – Лидия Сергеевна Романова. Пятьдесят пять лет. Работает в библиотеке имени Чернышевского. Не замужем, без детей. Прописка в Саратове, Кировский район. Согласна разговаривать с представителем краснозаводской милиции.
– Едешь, – сказала Ирина.
– Еду. Когда оформлять?
– Я подготовлю командировочное на следующей неделе. Обоснование – свидетельские показания по делу Потапова. Оформлю в субботу.
– Хорошо.
В понедельник второго марта пришёл второй ответ – из Москвы. Татьяна писала: связь Воронова А. М. с делом Потапова в архивных записях – не зафиксирована. Дело Воронова А. М. закрыто как несчастный случай. Архив доступен по специальному запросу с обоснованием.
– Это – формальный отказ, – сказала Ирина. – Они не хотят без серьёзного обоснования открывать архив. Если я запрошу через прокуратуру района – могут отказать. Если через область – это уже большая процедура, и прокурор области вполне может закрыть.
– А если через Татьяну – официально?
– Татьяна – районный, она не может запрашивать московский архив МУРа. Это уровень области, минимум.
– Тогда – через Семёна Стрельцова?
– Через него – ты получишь устные сведения. Не документы. Но – для оперативной работы это иногда важнее.
– Понял.
Я подумал.
– Ира.
– М?
– Поеду через Москву. По дороге в Саратов. Заеду к Стрельцову на день.
– Это – уход в сторону.
– Знаю. Но – там ключ.
– Хорошо. Оформлю – поезд в Саратов с заездом в Москву.
– Спасибо.
В понедельник второго марта вечером я зашёл к Митричу. Сказал – еду в Саратов через неделю, заеду в Москву к Стрельцову.
Митрич кивнул.
– Напишу ему завтра. Адрес – Зюзино, Перекопская улица, дом восемь, квартира двадцать три. Стрельцов Семён Андреевич. Звонок – на табличке.
– Запомнил.
– Он строгий. Не торопись с ним. Сначала – представьтесь, передайте от меня привет. Потом – спрашивайте по делу. Он расскажет – что помнит.
– Хорошо.
– И – Алексей.
– Что?
– Семён может не всё знать. Не давите.
– Не буду.
В воскресенье восьмого марта я был у Ирины с тюльпанами. Десять штук – красные, через знакомого Митрича. В Краснозаводске тюльпаны в марте – это редкость.
Она открыла, увидела цветы, замерла.
– Алексей.
– С праздником.
Она взяла тюльпаны. Смотрела в них – не на меня. Долго.
Потом поставила на стол. Подняла глаза.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы сидели на кухне. Ужин она приготовила простой – суп, картошка с грибами, компот. Как всегда.
– Едешь во вторник?
– Да. На неделю. С пересадкой в Москве.
– Будь осторожен.
– Буду.
– Алексей.
– Что?
– Я – за тебя боюсь.
Я смотрел на неё.
– Знаю.
– Не «знаю». Вижу. Но – боюсь больше, чем раньше. С этой папкой – больше.
– Я тоже.
– Тогда – если что‑то пойдёт не так – позвони мне. Не ему – мне. Я приеду.
– Хорошо.
Она помолчала.
– И – Алексей. Я тебе кое‑что скажу – что не говорила раньше.
– Слушаю.
– Я тебя люблю.
Я смотрел на неё.
– Ира.
– Не отвечай. Я не для ответа сказала. Я просто – чтобы знал.
Я кивнул.
Подумал. Потом сказал:
– И я тебя.
Она кивнула. На лице – что‑то сдвинулось, тёплое.
Она встала, подошла, села рядом. Я обнял её. Так и сидели – долго, молча.
Утром понедельника девятого марта я отнёс тюльпаны Нине Васильевне – отдельный букет, пять штук. Она сидела на кухне с чаем. Увидела цветы – растерялась.
– Ох, Алёша.
– С праздником.
Она взяла букет – осторожно. Поставила в банку – у нас не было вазы. Долго смотрела.
– Лет двадцать таких не получала.
– А когда последний раз?
– В шестидесятом – Петя в командировку улетел, прилетел восьмого, привёз тюльпаны. Я сейчас вспомнила.
Я смотрел на неё. Она – на цветы.
– Спасибо, Алёша.
– Не за что.
Она помолчала.
– Алёша.
– Что?
– Ты сегодня – хороший подарок мне. И – ты сам. Каждый день. Пятый месяц живёшь – я тебя видела всегда.
– Спасибо.
– Ты – как сын мне стал. – Она посмотрела на меня. – Если ничего страшного с тобой не случится – будешь сын мне. Можно?
Я кивнул. Не сразу нашёл слова.
– Можно.
– Хорошо.
Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.
К обеду – Маша‑машинистка зашла:
– Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.
– Через дежурного?
– Просто пришло утром. Без обратного адреса.
Я взял конверт. Знакомый штемпель – Ленинград. Знакомый почерк – Бобин. Чёткий, аккуратный.
Открыл. Внутри – листок.
«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, – он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь – он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что‑нибудь? А. Л.»
Я прочитал дважды.
Это было – подтверждение. Прямое. Ильин – наставник. Воронов А. М. – ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве – будет знать».
И – они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. – не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве – продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.
Я сидел, смотрел на листок.
Горелов посмотрел на меня.
– Что?
– Подтверждение. Воронов А. М. был учеником Ильина. Ильин ему всё рассказывал.
Я положил листок перед Гореловым. Он прочитал. Отложил.
– Алёша. Это меняет всё.
– Знаю.
– Это значит – Воронов А. М. в Москве не случайно был убит. Он продолжал работу Потапова. Систему ломал – как мог.
– Да.
– И – в его теле сейчас работаешь ты.
– Да.
Горелов посмотрел на меня. Долго.
– Это – не случайность.
– Что не случайность?
– То, что ты здесь. То, что ты Воронов. То, что ты – копаешь то же.
Я молчал.
– Алёша. Я не понимаю, как и почему. Но – я думаю, что есть смысл. Кто‑то – или что‑то – поставил тебя сюда, чтобы ты закончил.
– Кто?
– Не знаю. Может быть, ты сам – на каком‑то уровне. Может быть – Бог. Может быть – просто – так получилось. Но – закончи.
Я кивнул.
– Закончу.
В среду одиннадцатого марта вечером я сидел дома, собирал чемодан. Завтра – в шесть утра, поезд в Москву.
Чемодан – фибровый, тот же, что в декабре. Бельё, бритва, рубашки, свитер, тёплые носки от Нины Васильевны (новые, она связала за зиму). Пироги от Вали – она напекла отдельно. Книгу – тонкая, от Бобы, для дороги.
Папку Митрича – я брал с собой. В кожаной обложке, среди бумаг. Тетрадь под матрасом – оставил.
Иконку – Нина Васильевна напомнила. Я её положил в чемодан, в платке.
