— Дмитрий Григорьевич, уже почти полдень…
— ХЛОП!
— Нарисуй ветер! — прорычал я и отвернулся к стене.
Микита потоптался немного, поднял подушку положил на кровать и ушёл.
— «Молодец, принял правильное решение», — подумал я.
Но вот когда пришёл Григорий, с ним всё было сложнее. В него подушкой не запульнёшь… огрести можно.
К тому же он вошёл без стука, что само по себе уже было сигналом. Остановившись посреди комнаты и уперев руки в бока, он молча смотрел на меня пока я не открою глаза.
— Ну что там ещё? — спросил я.
— Пора подыматься, сын, — произнёс он, окинув меня долгим изучающим взглядом. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. — И сделав непродолжительную паузу, добавил. — Вставай! Дел у тебя нынче много, и Мария Борисовна о тебе уже спрашивала. Не гоже княгиню заставлять ждать.
Я рывком сел, потёр руками лицо.
— Что стряслось?
Григорий прошёл в комнату и остановился у окна.
— Во-первых, как я уже сказал… Мария Борисовна. Она просила проведать её. — Он сложил руки на груди. — Во-вторых, бояре передали, что к обеду буду ждать тебя в детинце. Вчерашняя твоя речь никого не устроила, ясности в ней было мало. К Марии Борисовне стража не пускает, так она сама велела. Меня, тебя и Семена вхожими назначила, да её служанку. Больше никого. Федор ей не по нраву пришёлся, но Семен нашёл слова, и пока он в спальне вместе с ней.
— Я понял, — сказал я. — Раз в жизни выспаться захотел, так все дурковать решили.
Он усмехнулся в бороду.
— Мить, — как в детстве обратился он ко мне. — Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни стряслось. Но сейчас тебе надо вставать. Те же князья, Бледный, Холмский и Шуйский, извелись. Им нужно понимать, что происходит.
— Я тебя услышал, — кивнул я, скидывая одеяло. После чего подошёл к деревянному корыту в углу и, зачерпнув воды, плеснул в лицо. Сон тут же смыло.
Тут же поморщился, когда ладони коснулись виска с подсохшей царапиной, оставшейся от ночной стычки. Потом посмотрел на грудь. Там тоже была царапина, и теперь рубашку придётся отстирывать от крови.
Прежде чем одеться, я с помощью Григория перевязал рану, и только тогда натянул рубаху, оправил кафтан.
К слову, ночь я провёл в покоях Марии Борисовны, а она в моих. Ночью я не стал её беспокоить. Но кто-то пока я спал позаботился о том, чтобы утром у меня была свежая одежда. И я был этому человеку благодарен.
Стоило мне переступить порог, как со скамьи у стены тут же поднялся Фёдор. Выглядел ученик довольно-таки бодрым, что свидетельствовало о том, что Мария Борисовна ночь провела более-менее спокойно.
— Как она? — спросил я вполголоса.
— Ночью просыпалась дважды, — шепотом отчитался Фёдор. — Жаловалась на боль при дыхании. Я давал конопляный взвар, и она оба раза засыпала. После того как прокричали первые петухи, больше не просыпалась.
— Жар? — спросил я.
— Лоб горячий, но не сильно, — ответил он.
— «Боже… как мне не хватает вещей из моего времени, которые можно было купить в любой аптеке!» — тяжел вздохнув, подумал я.
Я подошёл к кровати. Мария Борисовна лежала с закрытыми глазами, укрытая до подбородка. Я присел на край, осторожно положил ладонь ей на лоб. Нашёл пульс на запястье.
Она открыла глаза и на её губах дрогнула слабая улыбка.
— Привет, — сказала она еле слышно.
— Как ты себя чувствуешь княгиня-матушка?
— Не очень, — ответила она и покосилась на Фёдора. — Он всегда будет здесь сидеть?
— Сегодня до вечера, да. — Я посмотрел на ученика. — Ночью оставим при ней служанку.
— Как прикажешь, господин, — поклонился Федор, и мне показалось, что он даже рад этому.
Тем временем Мария Борисовна с явной благодарностью прикрыла веки.
— Помоги мне, — обратился я к Федору.
Я взял ножницы и принялся срезать краешки повязок. Пришлось щедро смочить ткань солёной водой, чтобы не сорвать запёкшуюся сукровицу. И всё же она невольно вздрогнула, зашипев сквозь зубы.
— Смотри сюда, — я кивнул Фёдору, указывая на оголённую рану. — Края припухли, но нагноения нет. Приготовь отвар из ромашки и ивовой коры. И ты был прав, температура поднялась, но после такого потрясения это обыденное дело.
Я сделал паузу и посмотрел на Марию Борисовну.
— Однако, если жар не спадёт до вечера, придётся снова вскрывать и промывать всё изнутри.
— Зачем? — тут же насторожилась она.
— Потому что это значит, что я вчера что-то пропустил в ране. Там было темно, я был уставший. Если оставить, пойдёт глубже, и тогда уже швами не отделаешься.
— Если надо… делай, — серьёзным тоном отозвалась она. — Я не собираюсь так глупо умирать.
Она помолчала секунду.
— Ты узнал всё о ночи? На кого они шли, на тебя или на меня?
Я понял, что она думала об этом всё то время, пока лежала с закрытыми глазами.
Я сделал жест рукой, чтобы Федор и служанка княгини вышли из комнаты, и дождавшись, когда дверь за ними закроется, ответил.
— На меня, — сказал я и завязал конец бинта. — Борецких я выкорчевал недостаточно глубоко, как выяснилось.
— И не боишься мне такое говорить? — лукаво усмехнулась она. Может такой взгляд на кого-то и произвёл бы впечатление, но не на меня.
— Нет, — ответил я, и тут же спросил. — А надо?
Она не ответила, отвернулась в сторону окна.
Чтобы не сидеть в тишине, я коротко всё рассказал. Про Анну, незаконнорождённую дочь Андрея Борецкого, про её любовника-конюха, про потайной лаз через погреб. И про повод, которым оказалась банальная месть за разрушенный род.
В этот момент я заметил, что Мария Борисовна на что-то обижается. И я накрыл её ладонь своей и сжал. Просто чувствовал, что так будет правильно.
— Я никогда не забуду, что ты бросилась под арбалетный болт, заслоняя меня, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Спасибо тебе.
Она долго смотрела на наши руки. Потом молча кивнула и убрала ладонь.
— Иди к своим боярам, — сказала она. — Знаю, что они с утра воют.
Пообещав зайти к вечеру, я покинул горницу.
* * *
В детинце меня уже все ждали.
Холмский, Пронский, старший и младший Бледные. За мной вошёл Григорий, он встал у стены сбоку. Так же тут были Казимиров с тремя новгородскими боярами (сидели у дальнего конца стола).
Я прошёл мимо лавок и сел во главе стола. Дал им всем поглядеть на себя, после чего стал вещать заготовленную версию произошедшего.
— Ночью на Великую княгиню было совершено покушение, — начал я. — Трое убийц проникли через потайной ход в подвале. Одна из них притворилась служанкой и опоила рынд ядом через питьё. Затем ушла, дожидаясь, когда яд подействует. — Я сделал паузу. — Мария Борисовна услышала шум в коридоре, увидела упавших рынд и бросилась ко мне. Убийцы нагнали её и успели выстрелить из арбалета. Рана была опасной, но сейчас её жизни ничего не угрожает. Однако… — посмотрел я на всех. — Марии Борисовне нужен покой, ибо сон самое лучшее лекарство.
В зале повисло молчание.
— Кто они такие? — спросил Холмский.
— Как я уже сказал, зачинщицей была, внебрачная дочь Андрея Борецкого, — ответил я. — С ней любовник-конюх и его младший брат. Он служил в дружине Борецких и сражался против наших воинов. Когда понял, что город не удержать, переоделся в одежду дворовых и затаился.
— Что с ними стало? — Холмский чуть наклонил голову. — Я видел, как парочку тащили в поруб живыми. Могу с ними поговорить?
Я посмотрел на него.
— Их больше нет в живых.
Холмский усмехнулся… совсем чуть, одним уголком рта. Словно чего-то подобного он и ожидал. Пронский, сидевший рядом, молча наклонил голову. Он не задавал вопросов, но я видел, что все догадываются, что я рассказал им не всю правду. Каждому в этой комнате было предельно ясно, что я зачистил концы, и всем хватало ума не озвучивать это вслух.
— Гниль Борецких оказалась глубже, чем мы думали, — подытожил я, — даже после того, как их не стало.
