Русская Америка (СИ) - Алмазов Игорь
На баке я велел посадить его на перевёрнутую кадку у фок-мачты. Правое плечо опустилось и ушло вперёд, голову он клонил вправо, к больной стороне, и правый локоть держал снизу левой рукой, как держат миску. Так ему было легче. Над ключицей, посередине, под кожей стояла ступенька, и кожа над ней натянулась и побелела, но была цела.
За ступеньку я браться не стал. Сперва то, что убивает.
— Дыши, — сказал я. — Глубже. Ещё. Где больно?
— В плече, вашбродь. В грудях не больно.
Трубку я приставил ему к правой половине груди, потом к левой и слушал. Дыхание шло ровно, с обеих сторон одинаково. Пальцами я прошёл над ключицей и под ней, ища под кожей хруст, какой бывает, когда воздух из лёгкого уходит в мясо. Хруста не было. Пульс на правом запястье бился полный, вровень с левым, и рука была тёплая.
— Пальцами пошевели. Всеми. А теперь чуешь?
Я провёл ему ногтем по ладони, по мизинцу, по большому пальцу.
— Чую. Щекотно, вашбродь.
Наружный отломок, оттянутый рукой книзу, лёг над самыми большими жилами, какие идут в руку, и над нервами, которыми она движется. Зацепи он их, работа была бы другая и, может быть, не моя. Всё было цело. Теперь можно было заняться костью.
Скородумов уже стоял рядом, с косынкой из лазарета. С того вечера, с ниток, он говорил со мной только «слушаю» да «есть».
— Косынкой бы, вашбродь. Руку на косынку, и ходи себе. В Кронштадтском госпитале так и вязали, я своими глазами видел, и не раз. И ему сразу легче, сами гляньте.
Косынку он подсунул Кондратьеву под локоть, и тот выдохнул и обмяк у меня на глазах. Кругом стояла артель, марсовые с фок-мачты, и двое закивали.
Спорить при людях мне не хотелось, и я его не остановил. Зря. Покуда я щупал ключицу, по баку пошло, что лекари не сошлись, и из-за мачты подтянулись ещё трое посмотреть, чья возьмёт. Скородумов говорил громко и не запинаясь, потому что видел сам и помнил, и в том, что с косынкой легче сразу, он был прав.
Объяснять я стал не ему одному. Носить эту повязку будет артель, ей поправлять её ночью и следить, чтобы он не полез наверх, и знать она должна, зачем.
— Гляди, ребята, — сказал я и показал на ступеньку. — Кость у него переломилась посерёдке. Этот конец, к горлу, тянет кверху шейная жила, вон он торчит. Этот, к плечу, тянет вниз рука, своим весом. Косынка вес руки подержит, правда. Плечи она не разведёт. Концы так и останутся внахлёст, и срастётся кость короче, с бугром, и плечо встанет вперёд, как сейчас стоит. Насовсем.
— Так срастётся же, — сказал Скородумов.
— Срастётся. Только на рее эта рука станет сдавать первой, и выше головы тянуть её будет больно. Марсовому с такой рукой на рее делать нечего.
Кондратьев поднял голову.
— Это как же нечего?
— А так. Будешь до Кронштадта палубу драить.
Он перевёл глаза с меня на Скородумова и косынку от себя отодвинул.
— Плечи надо назад и наружу, — сказал я. — Как по команде «смирно». И держать их так, покуда кость не схватится.
Я отсчитал ему двадцать капель опийной настойки на ложку воды.
— Чарочку бы, вашбродь, — сказал Кондратьев с надеждой.
— Капли. Чарку тебе и так к обеду поднесут.
Пока капли брали своё, я послал Прошку за Тихоновым. Пришёл он с папкой под мышкой и встал, не зная, куда ему здесь стать.
— Михаил Тихонович, три листа, — сказал я при всех. — Плечо как есть, со ступенькой. Ход повязки, с цифрами по порядку. И плечо после.
Сел он на бухту каната, раскрыл папку на коленях и начал, и уголь пошёл быстро. Кондратьев покосился на него и приосанился, сколько позволяла ключица.
— Михал Тихоныч, вы меня с левого боку пишите. С левого я пригожей. И чуб. Чуб у меня в деревне первый был.
— Чуб будет, — сказал Тихонов, не поднимая головы. — Ключица будет как есть, кривая.
— Это ничего, — разрешил Кондратьев. — Только напишите, что я с бом-брам-реи летел. С вант-путенс совестно, засмеют.
Артель грохнула.
— С бом-брам-реи ты бы в ванты не попал, — сказал Тихонов. — Ты бы попал прямо в шканечный журнал.
Смеялись теперь над Кондратьевым и громче прежнего. Тихонов рисовал дальше, и уголок рта у него дёргался. С ним заговорили просто так, ни о чём, как говорят на баке друг с другом, и он ответил. За весь поход я такого не слышал ни разу.
Колено я упёр Кондратьеву между лопаток, взял его обеими руками за плечи, спереди, и потянул назад и наружу, медленно, на счёт до десяти. Кондратьев зашипел сквозь зубы и сказал слово, которого Тихонову рисовать было не нужно. Под моим большим пальцем ступенька подалась, ушла и легла вровень. Затылок у меня отпустило разом, и я поймал себя на том, что улыбаюсь над больным, как над своей работой. Улыбку я убрал.
— Держите так, Владимир Гаврилович.
Скородумов принял плечи из моих рук и держал крепко, всей ладонью.
Холст пошёл у меня восьмёркой. Через правую подмышку, через спину, через левую подмышку, крестом на лопатках, и опять, ход за ходом. Под крест я подложил валик из пакли, зашитый в холстину, чтобы он держал плечи врозь. Тихонов рисовал ходы и у каждого ставил цифру, по порядку, как я их накладывал. Сверху я подвязал Кондратьеву руку под локоть, на перевязь, снять с плеча вес.
— Ну как?
— Ровно кол проглотил, — сказал Кондратьев. — А так ничего.
Через час Скородумов нашёл меня у грот-люка.
— Вашбродь. Кондратьев пальцы не чует. Я пощупал, холодные.
Пальцы у Кондратьева побелели и похолодели до второго сустава. Под мышками я перетянул. Ходы я там распустил, подложил в обе подмышки по толстому пласту корпии и наложил заново, на полпальца слабее. Через четверть часа пальцы порозовели, и Кондратьев сказал, что в них колет, как с мороза. Артель стояла та же, и Скородумов стоял тут же, с косынкой в кармане.
— Тут вы правы, Владимир Гаврилович, — сказал я, чтобы слышали все. — Туго вязал я.
Скородумов покраснел до ушей и долго не знал, куда девать руки.
— Дык оно… бывает, вашбродь, — сказал он наконец. — С кем не бывает.
Кто-то из марсовых у меня за спиной одобрительно хмыкнул. Герасим Иванович, стоявший у фальшборта, кивнул сам себе.
При той же артели я объявил Кондратьеву правила.
— Три недели руку выше плеча не подымать.
— А ложку?
— Её подымай. Ложка у тебя ниже плеча, ежели ты не в небо ешь. Спать на спине, вдоль хребта валик. Повязку смотреть утром и на закате, пальцы щупать, тёплые ли. Похолодели, сразу ко мне, хоть ночью.
— А щупать кто станет?
— Артель, — сказал я. — Вон вас сколько.
— А на мачту?
— До моего слова никак. Сорвёшься на одной руке, и будет у тебя не ключица.
Кондратьев поскучнел.
— Работать будешь, — сказал я. — Сидя и одной рукой. У парусного мастера полотно держать. Чтобы никто тебя дармоедом не звал.
— Дармоедом не станут, — сказал Кондратьев и повеселел. — Станут кривым.
Три листа Тихонов подал мне к вечеру. Линия у края не завалилась ни на одном. На первом плечо стояло со ступенькой, на втором шла повязка, ход за ходом, с цифрами, на третьем плечи были разведены, и чуб был. В углу каждого я поставил число, девятое марта, и час, и подписал. Других денег у меня для него не было.
— Обедали нынче, Михаил Тихонович? — спросил я.
Он поднял на меня глаза и не сразу понял, о чём я.
— Обедал. Щи.
— Где?
— На баке. Кондратьев позвал, к артели, — он помолчал. — Ложку мне дали чужую, деревянную, обкусанную. Свою я в каморке забыл.
Листы легли в тетрадь, между страниц, при нём. Тихонов смотрел, как ложится последний, и глаз не отвёл, покуда я не закрыл тетрадь и не сунул её за пазуху.
— Вашбродь… — помолчав, сказал Тихонов. — Мне надобно вам ещё кое в чём признаться.
Глава 6
— Слушаю, — сказал я.
Тихонов папку с колен не снял. Пальцы он положил на тесёмки и держал их, не развязывая.
— Вы третьего дня сказали, что листы пойдут в книгу, — сказал он. — И что вы под ними руку ставите. Так вот прежде, чем вы её поставите, вам надобно знать про панораму.
Похожие книги на "Русская Америка (СИ)", Алмазов Игорь
Алмазов Игорь читать все книги автора по порядку
Алмазов Игорь - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.