Русская Америка (СИ) - Алмазов Игорь
— Ваше правило, — он усмехнулся углом рта. — Хорошее правило.
— Вы её на глаз сыпали. На глаз, ваше благородие! Вы, который в Рио хину мелом до золотника добивали!
— Я её тридцать лет сыпал, — сказал он. — Чужим.
Помолчали. Шлюп валился на борт и выпрямлялся, и свёрток на столе ездил по сукну вершок туда и вершок назад.
— На ней я в первый раз за год спал лёжа, Вершинин, — сказал он. — Лёжа. До этого в кресле спал, вы не знаете, что это такое. Теперь просыпаюсь и первым делом слушаю. Вернулось или нет. Всякое утро слушаю. А вы мне…
Голос у него сел, и он переждал.
Это я знал лучше, чем он думал. В той жизни я и сам просыпался и первым делом слушал, сколько подушек понадобилось мне за ночь, две или уже три, и считал, не вставая, сколько раз задохнулся.
— Вы мне не траву запретили, — сказал Новицкий. — Вы мне сказали: будет опять, и я тебе не помогу.
— Помогу, — сказал я. — Только по-другому. Считать будете утром и вечером, сами, как считаете. Пишите к себе. По воскресеньям садимся вдвоём и смотрим столбец. Поползут числа, станет перебоев шесть, вернётся отёк, вернётся и трава. В той мере, какую назначу я. Не на кончик ножа.
— А это? — он кивнул на бумажки.
— Это я возьму на хранение. Выбрасывать не стану. Будете знать, где лежит.
На бумажки он глядел долго. Потом стал собирать их в свёрток, одну к одной, ровно, завернул, перевязал ниткой и подал мне свёрток.
— И в журнал не пишите, — сказал он. — Сделайте милость.
— Не напишу.
Слово это я дал легко. С Тихоновым я сговорился в темноте, с Новицким при одной свече, и оба раза мне не пришлось ни кричать, ни приказывать. Второй уговор за неделю, и оба на одном слове, бумаги под ними не было. Давалось мне это всё легче, и лёгкость эта мне не нравилась.
Свёрток я отнёс к себе и положил в чайницу, на письма Ермакова, рядом с ранним листом Тихонова. Выбросить его за борт было бы вернее и проще. Только выбросил бы я восемь бумажек, а он к маю натолок бы шестнадцать, и уж этих я бы не увидел. Пусть лучше лежит у меня, и пусть он знает, где.
Назавтра, после утреннего обхода, ко мне пришёл боцман.
— Андрей Ильич, юнга ваш в марсовые просится, — сказал Евдакимов с порога лазарета и снял шапку. — Ко мне приходил. Я ему говорю, без лекарского слова не поставлю, вы сами наказывали. Ступай, говорю, к лекарю. Не идёт. Стоит, сопит. Так я к вам сам.
— Спасибо, Герасим Иванович.
— Парень справный, — сказал он. — Цепкий. Кабы не ваше слово, я б его на фор-марс хоть нынче. У меня после Кондратьева одного марсового недостача. Ну, ваше дело.
Ермакова я нашёл у фок-мачты. Он драил ветошью судовой колокол и тёр его так, что медь горела. Когда я подошёл, тереть он не перестал.
— Пойдём-ка, — сказал я.
В кладовой он стал у двери, как стоял всякий раз, и смотрел мимо меня, на полку с корпией.
— Зачем тебе на марс?
— Дык там артель, вашбродь. А я на побегушках, и меня все жалеют.
Обижать его не обижали и сухарь лишний совали. Бумагу ему уладили чужие люди, жизнь я ему посулил до Кронштадта, и ни то ни другое не было его собственным. На марсе ему дали бы место, которое он взял бы сам, руками.
— Рубаху сними.
Он стянул её через голову, и я повернул его спиной к свету. Рубцы шли в три ряда, наискось, от лопаток до поясницы, белые и плоские. Узел под левой лопаткой сидел на своём месте, с горошину.
— Подними обе руки. Прямо вверх. Выше.
Правая ушла вверх ровно, ладонью к бимсу. Левая встала на ладонь ниже и дальше не пошла, и левая лопатка отошла от спины крылом.
— Гляди на руки.
Он поглядел вверх, на одну, потом на другую, и шея его дёрнулась.
— Теперь правой через голову достань до левого уха.
Достал он легко, с запасом.
— Левой до правого.
Пальцы до уха не дошли на палец. Он тянулся, кривя шею, и под левой лопаткой натянулось и встало то, что там срослось.
— Не тянись, — сказал я. — Не дотянешься. Сила у тебя есть, дело в другом. Когда тебя били, там под лопаткой срослось не так. Узел этот держит лопатку, и рука до конца вверх не идёт. Узел не уйдёт, я тебе это ещё в Рио говорил. На пертах это значит одно. В какой-то раз шлюп ляжет на борт, и надо будет схватиться выше головы, и левая не дойдёт. Один раз. Больше и не понадобится.
— Я дотянусь. Я ж почти…
— Почти. На пертах почти не бывает.
Руки он опустил. Рубаху поднял с пола и мял её, не надевая, и желваки у него ходили, совсем как у Новицкого в тот день у двери.
— Вам покойнее, что я простой юнга, — сказал он. — Вы меня при себе держите. Как банку.
Рубаху он надел уже в проходе и ушёл, не дожидаясь, что я отвечу.
За дверью, в лазарете, кашлянул Прошка. Слышал он, выходит, всё.
— Дурной он, вашбродь, — сказал Прошка, не входя. — А про банку верно сказал. У нас барин скворца держал. Кормил хорошо, говорить выучил. Только клетку не отворял.
— Ступай, Прохор.
Он ушёл.
Головнин в Рио сказал мне про другого мальчишку, что юнга не сирота при лекаре, юнга при корабле, и что ребёнка, заведённого отдельно от команды, он ссадит в первом же порту. Я тогда кивнул и решил, что это не про меня. Ссаживать Ермакова было некуда, и капитан этого не знал.
Спал Ермаков на баке, с артелью. Ночью, на обходе, я видел его там. Он не спал, сидел на бухте каната, обхватив колени, и глядел вверх, на фор-марс. Окликать его я не стал.
Утром я пошёл к Литке.
Он сидел над ящиком с хронометрами и сверял опись, и на коленях держал два журнала разом. Выслушал он меня, не дослушав.
— Писаря? — Он вскинул голову. — Андрей Ильич, да вы мне его сам бог посылаете! Я ж один! Высоту снимаю, бегу к хронометру, пишу, и покуда пишу, солнце ушло! Грамотен он? Цифру пишет чисто? Пусть в одиннадцать будет на шканцах! Нет, в половине одиннадцатого, я ему покажу, как секунды ставить!
— На мачту я его не пускаю, Фёдор Петрович. Спина.
— И правильно! — сказал Литке. — На мачте что? Ветер. А тут небо!
Ермакову я сказал это в лазарете, при Прошке, коротко. Литке ждёт к половине одиннадцатого, на шканцах, держать журнал на обсервации и писать отсчёты под его голос. Ермаков слушал, глядя в переборку.
— И вот что ещё, — сказал я. — На мачту я тебя не пущу. А то, что вокруг узла, под лопаткой, мы с тобой размотаем или нет, это от тебя зависит. Не от меня. Четверть часа в день, сверх того, что ты делаешь по утрам. Плечо назад, тянуться, разводить. Покажу один раз. Дальше сам.
Показал я один раз. Глядел он не моргая и запомнил с первого, это я понял по глазам. Потом кивнул и ушёл, и ни слова мне не сказал.
В полдень Литке брал высоту, и я поднялся посмотреть. Ермаков стоял у нактоуза с журналом на доске и с карандашом, и уши его горели.
— Восемьдесят! — кричал Литке, не отрываясь от секстана. — Двадцать две! Пиши! Лезет ещё… Двадцать три! Стоит! Пиши!
Ермаков писал, и я стоял за его спиной. Карандаш он зажал в кулаке, как свайку, и цифры ставил крупно и прямо, по одной в клетку. Литке опустил секстан, заглянул ему через плечо, хмыкнул и ничего не сказал.
Врангель ждал у грот-мачты, покуда Литке закончит, с тетрадью под мышкой.
— Сырость, — сказал он, едва Литке опустил секстан. — И дух. В кубрике по утрам на бимсах вода, и свеча чадит. Цинга оттуда.
— Свежее! — Литке прижал секстан к груди. — Свежее и чистота! Кук три года ходил…
— Кук сушил кубрик жаровнями, Фёдор Петрович. Вы сами читали.
— И кормил кислой капустой!
— Андрей Ильич, — сказал Врангель, не оборачиваясь к Литке. — Рассудите.
Литке тоже повернулся ко мне, и оба ждали.
Ответ я знал.
— Оба правы, господа, и оба наполовину, — сказал я. — Которая половина толще, скажут дёсны. Перепишите, кто сколько дней ел зелень в Кальяо и у кого где висит койка, у борта или у люка, в сухом или в сыром. К концу месяца посмотрим, у кого кровит. Койки я раз уже считал, Фердинанд Петрович, в карантин. У семерых цинготных они висели по всему кубрику вразброс. Только семеро не счёт. Сосчитайте всех.
Похожие книги на "Русская Америка (СИ)", Алмазов Игорь
Алмазов Игорь читать все книги автора по порядку
Алмазов Игорь - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.