Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел

— Не пустят, — холодно бросил он мне в спину.

Холод-холодом, а за мной-то идет. Приказ меня не пускать отдал типа? Полномочия, в принципе, есть, но я тупо докричусь до Царя черед дверь. Стучать — так стучать громко и во всеуслышание, чтобы все поняли, какое я чмо и насколько со мной нельзя иметь дел. Мне оно, прости-Господи, на руку, а еще можно радоваться осознанию себя любимого праведником, который готов воткнуть в лопасти кровавого маховика свою репутацию, лишь бы он не крутился. А между лопатками-то почесывается, но не станет же Никита меня прямо в Государевых палатах резать?

У дверей стоял упакованный в латы дружинник с дубиною (а ну как нельзя будет уважаемого человека мечом рубить, а обезвредить надобно?) с одной стороны пояса и мечом с другой.

— Уж не серчай, боярин, — скучным, до зубной боли «вахтерским» тоном сработал он на упреждение. — Не велено пущать.

Это — стена покрепче той, монастырской! Это — альфа и омега всех служивых людей! Это — удручающим, высасывающим душу и надежду эхом пронесшееся по коридору «не велено пущать». Многочисленные флешбеки из прошлой жизни навалились настолько плотно, что я просто не смог не прибегнуть к последнему средству:

— Мне по делу.

От последовавшего в ответ, существующего вне пространства и времени «всем по делу» мне захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками и заплакать от бессилия. Ну что за день такой?

— Государь, мы с Никитой отчет… — попытался я докричаться до Государя в мягкой форме.

— Уйди, Грек!!! — Августейший рев чуть не снес дверь.

— Тогда мы пошли убивать Шуйского!!! — проорал я на весь Кремль.

— Да убери его уже, дуболом!!! — поступили дружиннику указания от начальства.

Что это за сюр⁈ И это — Царь будущей одной пятой (минимум!) — суши⁈ Да ему вообще пофигу — он, видите ли, бабу обидел! Но это все — потом, а сейчас надо избежать личных физических повреждений:

— Ухожу! — заявил я почти сдвинувшемуся с места дружиннику и демонстративно повернулся к двери спиной, встретив там улыбающегося во всю ширь Никиту и его почти по-детски радостный вопрос.

— Ну что, пошли стало быть?

А так неплохо день начинался, с кухоньки! Надо было «заболеть» и остаться в Мытищах — вертел я этот Двор на водном колесе!

— Вот такая у Руси историческая, мать ее грешную за ногу, доля: решения — в темных коридорах, кровь — где очень важным людям хочется, а Царь — он хороший и добрый, просто бояре при нем негодные.

— А в Царьграде что, иначе было? — хмыкнул Никита. — Но ты не горячись…

Я скоро от слова «горячись» начну пытаться душить его произносящих. Я холоден как никогда, потому что раздражение и густая апатия выжгли все мое естество. На кухоньку-бы…

— … Государева воля — закон для нас, и, коль ты ему прямо сказал, что далее будет, и он не запретил, стало быть супротив воли его не идем, — продолжил Никита.

И ведь логично — какими бы там предельно интересными делами Государь не занимался наедине с женой, не услышать меня он ну просто не мог. И не могла не расслышать супруга… Да они и услышали — просто сработал «глухой телефон»: велел Царь провести следствие, и, раз мы «пошли убивать», стало быть нарыли мы нечто непростительное. Такое, что даже судебные материалы можно будет оформить задним числом, после приведение заочного приговора в действии. Может Царь плачет сейчас сидит, о Петре Ивановиче невинно убиенном (в скором будущем) горюет?

Только сейчас я осознал все величие мифологемы «Царь хороший — бояре плохие». Я же сейчас пойду кровь лить, а все мысли направлены на то, чтобы выгородить Ивана Васильевича — вот, мол, добрый Государь какой, переживает.

— О, еще один плохой боярин при добром Царе пожаловал! — обрадовался я встреченному у галереи до казарм Даниле. — С нами Шуйских резать идешь?

— Иду, — спокойно ответил он и прищурился, силясь разглядеть мое лицо в полумраке коридора. — Чего это ты веселый такой?

— А чего мне, с таким добрым Царем на троне не веселиться? — хохотнул я. — Ну давай, начинай душеспасительные речи со своего любимого «просто молод ты еще».

— Просто молод ты еще, — послушно кивнул Данила. — Не в укор сие, Гелий. Этот вон, — кивнул на Никиту. — Тож сопляк еще, молодой да ранний. Я ему говорю — ты Гелию нормально все объясни, а он — «да он и так поймет»… — передразнил младшего брата. — Память, Гелий. Вы — не помните, а я — помню, как Шуйские Государем малым через унижение и страх вертели.

— Он их простил, раз сам приказа не отдал, — парировал я.

Не отдал ли?

— Бывают такие приказы, что и отдавать не надо, — заметил Данила. — Шуйский шпиона-содомита на кухню Государеву послал, как ни крути. А ежели бы он отраву в платье своем бабьем приволок? В этом — весь поганый род Шуйских: подлог, подкуп, запугивание, потрава… Да вся Русь от мала до велика спасибо нам скажет, когда очистим землю от этих тварей!

Рассмеявшись на весь казарменный двор, куда мы спустились по лестнице из галереи, я ответил:

— «Русь от мала до велика», Данила, ежели не замечал, окромя деревни своей ничего не видала и не слыхала — это у вас тут, в Москве да еще пятке городов возня интересная, промеж тыщонки-другой родов, а у Руси на суету кровавую времени нет: она хлеб растит, чтобы вы такие важные с голоду в важности своей не передохли!

— Слыхали не раз, — не обиделся Данила. — Богом так заведено, не нами.

Ага, именно Богом.

— А мне-то зачем с вами ехать?

— Можно было б и не ехать, — ухмыльнулся Никита. — Да только ты сам только что на все палаты о том протрубил.

Стукач — это одно, а вот такое… Такое Средние века не простят, и два пути мне теперь — стать тем, кто слова не держит (приравнивается к социально-экономическому самоубийству даже в моем, казалось бы непотопляемом, случае) или лично поучаствовать в убийстве женщин, стариков, слуг и детей — в том, что в летописи потом превратится в сухую строчку: «Того же лета, по сыску, Шуйские в вине обретены, и двор их разорен, а кровопролития болшаго не учинися».

Глава 10

Когда две сотни дружинников под бодрые звуки рожка покинула казармы и направилась к поместью Шуйских, едущего среди них меня накрыл отходняк — лихорадочное веселье сменилось осознанием ужаса происходящего.

— Может в бумагах, к Шуйским относящихся, пару дней пороемся, да потом суд? — в последней, жалкой попытке снять с совести будущий тяжелый груз, обратился к Даниле. — Уверен: чего-нибудь точно найдем.

— Ежели уверен, что «найдем», чего сейчас-то назад ехать? — отмахнулся он. — И не расправа сие, а суд и есть, Гелий! Ты с нами недавно, а я Шуйского сызмальства знаю, хуже него человека на всей Руси не сыщешь! Алчен да властолюбив без меры, зубы на чужое с утра до ночи точит, а ежели ослабеем — он с нами церемониться не станет! Да он даж из-за своего родства с Рюрикавичами на трон метит!

Так его, Шуйского! Только он один мешает Руси развиваться семимильными шагами! Из-за него холодные неурожайные годы на Русь Господь насылает! На кол его, и сразу заживем!

— Понял, — смирился я с тем, что ничего уже не изменить. — А как вообще подобное происходит? Прямо всех под нож, или я могу себе умников Шуйских забрать? Петр Иванович с собой ко мне троицу брал, мне понравилось с каким вниманием они всюду носы свои совали.

— Забирай, с них спроса нет, — великодушно дозволил Данила. — Ежели не зашибут при штурме, конечно.

Штурм — это же так удобно! Шуйский-то — слыхали? — ууу, мужик какой был боевитый, с все его люди такие же! При штурме — слыхали? — до конца с железом в руках на стенах стояли, от мала до велика, и даже бабы со стариками там же стояли! Пришлось всех, а что поделать? И — слыш! — не ночью, аки татьба, а средь дня белого, стало быть в опалу попал Шуйский. Такую, из которой не выбраться.

— Слуги? — спросил я.

— Ежели за Шуйского живота сложить не захотят, пущай живут.

— Дети?

— Это они сейчас «дети»! — обжег меня недовольным взглядом старший Захарьин. — А когда поболе станут, примутся мстить! Не делай из нас мясников безбожных! Мне, думаешь, детей резать по сердцу⁈ Ты того ж Федьку Шуйского сколько знаешь? Дня два? А я его карапузом на коленках аки на лошадке катал!