Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел

— Честь по чести.

— Делай что должен, Данила, — прошептал тот, сопровождая каждое слово ручейком крови изо рта.

Меч Захарьина свистнул, и голова Рюриковича покатилась по вытоптанной до земли, покрытой кровью обоих поединщиков, площади, а я подумал о том, сколько катящихся голов мне придется увидеть в этой жизни.

— Чего рот разинул, дело делай! — прикрикнул победитель на младшего брата и протянул кровоточащую руку подбежавшим с тряпицами и «фуфыриками» лекарям.

В мои времена пришили бы так, будто ничего и не было, а здесь Даниле придется благодарить Господа за то, что правая, «рабочая» рука не пострадала.

В поместье тем временем поднималась суета. Завыли бабы, на стенах и в проеме ворот появились прогалины — те Шуйские, чью жизнь не смог отстоять глава рода, поспешили укрыться в тереме, чтобы продать свою жизнь подороже, что и следовало в принципе ожидать от загнанных в угол людей.

— Смотри, Гелий, — оттолкнув лекаря, Данила показал мне остаток руки. — Подтверждение правды твоей. Федор, — указал на остатки мизинца. — И еще двоих из тех, кто под нож пойти должен был забирай. Слышал, Никита?

— Слышал, Данила, — ответил тот и принялся командовать. — В поместье заходим, баб не трогаем, в кучку собираем, потом разберемся. Мужиков — убить, юношей — тож в кучку. Младенцев не трогать. Слуг, ежели оружия в руках нет, отпустить. С Богом!

Мужики перекрестились и потопали к воротам. Пошел за ними и я, чувствуя, как на плечи давит тяжеленный груз. Вот соберут подростков в кучку, я оттуда Федора заберу, потом выберу еще двоих, а остальные… Что за ужасный день? А он ведь едва за середину перевалил…

Плачущих, визжащих и молящихся женщин не без рукоприкладства и облапывания оттесняли в левую, «хозяйственную» часть двора с сараюшками и навесами. Потерянные, плачущие — а как не плакать, если с младенчества вот здесь, при Шуйских жил, и тем гордился? — слуги понуро бродили по наполнившемуся чужаками двору, не зная, что им теперь делать и куда идти.

Федора во дворе не было — вместе с другими половозрелыми Шуйскими мужского пола закрылся в тереме. Минут через десять во дворе установился относительный порядок, и дружина во главе с Никитой и унылым настолько, что хоть вой, мной, окружила последний оплот Шуйских.

— По воле Петра Ивановича Федора и еще двоих юношей себе заберу! — прокричал я, надеясь, что там, в тереме, выберут кому жить, а кому умереть, сами. — За них Господь три перста у Данилы Захарьина забрал! За них кровью плачено!

— Нет уж, Грек! — раздалось из окошка (новомодного, большого и застекленного, сейчас открытого). — Предателей среди Шуйских нет! Только суньтесь, так по зубам надоем!

— Дурачок! — ответил я. — Кто к вам соваться-то будет? Сейчас красного петуха пустим, и дело с концом! Ты сам подумай — что лучше, если древний род Рюриковичей совсем угаснет, или росток его в слободе моей расти станет?

— Ты, Грек, с Царьграда к нам на Русь пришел. У вас там налог кровью платят, а на Руси такого обычая нет! Янычаров из родичей наших тебе не видать!

— Такие вот они, Шуйские, — развел на меня руками Никита. — Вишь — не хотят? Факелы сюда! — отдал приказ дружине.

— Зачем говоришь, коль не знаешь? — продолжил я переговоры. — Янычаров с младенчества пестуют, а я юношей спасти хочу! Великая потеря для Руси будет, ежели угаснет род ваш! Я фамилии менять у Федора и иных просить не стану. Шуйские они были, есть и будут! Ежели месть вынашивать да ненависть пестовать не станут, при мне большими людьми станут, и роду Шуйских величие былое вернут! Неужто в огне словно щепки сгореть лучше?

Собеседник думал добрых минут пять, и я уже внутренне смирился с тем, что придется мне уйти ни с чем.

— Выйдут сейчас, — буркнуло «окно». — Только — слыш, Грек? — мы с того света за своими приглядим. Ежели обманешь — в Аду тебе гореть!

— Петру слово давал, и перед Господом за то ответ держать буду, не перед тобой! — ответил я.

Правильно ответил, как положено.

Дверь на площадке третьего этажа открылась, и по лестнице, глядя под ноги, на дрожащих ногах, начали спускаться трое подростков, среди которых Федор был самым старшим. Сегодня кончилось их детство, и мне придется сильно постараться, чтобы после такого они смогли вырасти нормальными людьми, а не одержимыми жаждой местью «спящими агентами».

— Щас спустятся, забираем их и уходим, — велел я Тимофею. — Поручи кому-нибудь мастеровых найти да в Мытищи сопроводить. И девок молодых с младенцами. И чтоб не перемерли в пути бабок-нянек каких из слуг им подберите. Да и вообще слуг, кто в Слободе и при трофеях моих живых жить захочет, тож бери.

Работников много не бывает.

— Все сделаем, Гелий Далматович, — пообещал Тимофей и пошел раздавать указания двум моим десяткам, оставшимся за воротами.

По протоколу мне положено полусотню за собой таскать, но нафига столько дружины здесь, когда Государевой хватает?

Пацаны спустились, и я подошел к ним.

— Как звать?

— Игорь.

— Олег.

— Федор.

Да знаю я тебя, Федька. Ох, ребята, даже представлять боюсь вес того камня, который на душе у вас. Остальные Шуйские вон, помирать в мучениях собрались, а вас — выперли, и судя по набухающему синяку на скуле Федора, выперли буквально силой. Как негодных. Как слабаков. Как предателей…

Не найдя слов, я просто велел им следовать за собой, и мы пошли через в одночасье ставший для Шуйских таким чужим двор. А для меня та, до розовых соплей лубочная Русь, которую я изо всех сил пытался видеть через все тяготы средневекового бытия, умерла вместе с Шуйскими.

Ничего такого — просто нормальная страна с нормальными разборки между элитариями. Как везде. Как всегда.

Глава 11

Ничего как будто и не изменилось — день не сменился в одночасье зловещей ночью, с тем же опасливым, замаскированным уважительным земным поклоном любопытством продолжали смотреть на нас средневековые москвичи, орали с крыш и зеленых деревьев (березы и хвоя в основном) жирные столичные сороки, все так же брехали дворовые собаки…

Ничего как будто не изменилось, но мир словно утратил яркость. Оскудела Русь, храни ее Господь, но одного из демиургов самой идеологии Руси, которая, многократно мутировав, так или иначе, корнем своим добралась и до моих прежних времен. Жаль Петра, интереснейший был человек, и я бы с удовольствием продолжил общение с ним и его родней. Той родней, что ныне, почти обнулившись, стала моей.

Вот жена родная будет рада — столько новых забот! Столько новых брачных хлопот! Столько новых, поколениями оттачивавших мастерство (и это именно мастерство!) высокоуровневых слуг и служанок! Шуйский-то в доме родном криворуких не держал, его слуги все равно что автономные части тела, идеально знающих, что и как нужно сделать в следующий момент. Коммунисты много говорили в негативном ключе о том, что слуги — этакий элемент интерьера, которого даже не замечают, но разве не в этом заключается высшее проявление того, что в мои времена звалось «сервисом»?

Никакого унижения человеческого достоинства здесь и близко нет. Это — нормальная работа со своим неписанным кодексом чести, и, если бы Шуйский велел, слуги его бы неумело взялись за мячи и умерли в бою вместе с хозяевами. Что это, как не духовный подвиг? Да хороший слуга — он на вес золота! Ладно, не золота, серебра, и не на весь вес, а, например, пару ног, но суть-то не меняется. Я за своих нынешних, например, отвалил очень немало, потому что перекупать пришлось — все разобраны. «Выкупать» здесь не как крепостного, люди-то свободные, а как положено — через договор с ним самим.

Может в монастырь уйти? А еще лучше — свой выстроить, Церковь мне это согласует. Ладно получится: днем в монастыре от несовершенства мира земного буду прятаться, а ночью, в опочивальне с супругой, от целибата. И производства свои курировать можно прямо оттуда. Эх, мечты…

Москвичи, кстати, от своих потомков отличаются как черепаха от орла. Пафосно надутые щеки носят только те, кому это по рангу положено, в метро нет толп народа просто из-за отсутствия самого понятия «час пик» (да и метро тоже еще долго копать придется, учитывая что еще и не начали), и на материальном уровне москвичи живут не больно-то лучше всех тех городков и весей, что мне довелось увидеть: те же избы с упором на «крепость», а не красоту и удобство, те же мычания с хрюканьями из хлевов, те же домотканые по большей части одежды. Но грязнуль как будто больше… Да не, точно больше, но не потому что народ здесь опустившийся, а тупо плотность населения выше. Как следствие, выше процент всяких люмпенов и маргиналов — нормальных людей всегда и везде больше, чем их.