Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел

А так… Ну большая деревня, ни больше, не меньше, если за пределы районов с богачами выйти, разве что концентрация труб печных побольше, чем в любом другом месте на Руси. Но что-то в столичных жителях определенно есть такое, что сохранится и до моих времен: гордость от собственной близости к центру власти и лучшим, так сказать, людям страны. Вот к этим, которые на ровном месте пошли и перебили целый род Рюриковичей… Да что там «эти» и «которые»? Мы, МЫ пошли и поубивали, и как не виляй, я здесь свою роль тоже сыграл. Грек хороший, бояре плохие, ага!

— Ты, Гелий, на пиру с англичанами поговори, — вырвал меня из размышлений голос Данилы.

— Че? — я даже не понял, о чем это он.

— О пире Государевом забыл чтоль? — удивился боярин.

Рука замотана белыми, пропитавшимися кровью тряпками, «рулит» лошадкой одной правой.

— Ты прям так на пир пойдешь? — кивнул я на повязку.

— А не должен? — ответил он вопросом на вопрос.

— Тут тризна нужна, а не пир, — вздохнул я.

— То Государь сам решит, — заметил Данила. — А ты с англичанами поговори. Наглые без меры, но Государь к ним отчего-то расположение питает.

Магия, блин, Лондонская, так и хочется свою державу в криптоколонию английскую превратить. И ладно бы пару-тройку веков спустя, когда над империей Британской солнце не заходило. Это нормально, к центру силы, бабла и технологий тяготеть, но сейчас-то почему? Это ж натурально нищий остров, элиты которого состояния наживают с грабежей соседних стран! То же мне лучшие друзья для «третьих римлян»! Но поторговать можно.

— Поговорю, так и так собирался, — кивнул я.

Шуйские мертвы, но мы-то еще нет, а значит нужно жить дальше.

Государевы пиры — важнейшее политическое мероприятие этих времен. Традиция древняя, «из варягов»: там ярлы да конунги своих людей обязаны были от души поить и кормить, и у нас здесь смысл примерно тот же самый. Элиты вообще любят собираться вот так, подальше от глаз народных — в «чаде кутежа» гораздо удобнее говорить о делах. Много, ой много таких мероприятий я посещал в прошлой жизни, и неизменно с каждого из таких выносил даже если не выгодный контракт, то хотя бы перспективы заключения оного.

Но сейчас мне ну совсем не хочется осторожных шепотков, прощупывающих улыбок и прочего — настроение где-то на уровне глубинных залежей нефти. Хорошо, что окружающие от меня шарахаются, и я прекрасно понимаю, почему — съездил уважаемый боярин Шуйский к Греку в гости, а через пару дней с ним случилось вот такое. При прямом участии Грека. Еще и — слыш? — «янычаров» из маленьких Шуйских растить собирается. Ох не к добру это все, лучше ограничиться уважительными кивками и поклонами, держа баланс между нежеланиями стать следующим и обидеть Палеолога. Постараюсь уйти пораньше, чтобы людям праздник не портить — с бумажками бухгалтерскими проще, чем с ними.

Ой, да чего тут «портить»? И так все, кроме Государя и Захарьиных (Данила немного от ранения бледноват, но это не в счет) с сателлитами последних как пыльным мешком по голове ударены. Быстро слухи расходятся, и пары часов с «операции» не прошло, а знает о ней уже вся наша большая деревня.

Рожу нашего «доброго и ничего не знающего» Царя оценить получилось не сразу: он, как и положено, в пиршественный зал вошел последним. Вечернее, потихоньку ползущее к закату солнышко через большие, открытые по случаю тепла окна, своими лучами заставляло блестеть сотни серебряных и золотых тарелок, не забывая поиграть на шариках черной и красной икры и придать сияния кувшинчикам с напитками.

Лебедь на блюде перед Государем и немножко мной — справа от него сижу, по праву Палеолога — прекрасен: птица в обрамлении собственных перьев сидит гордо, как живая и готовая воспарить в небо, но я вижу, что мясо и кожа пересушены — сок ушел в поддон. Не критично, но я бы сделал лучше. Боялись недопечь, полагаю, а во главу угла ставили визуальную составляющую: гнев Государя пострашнее утраты не шибко великой части вкуса.

Перед Государыней, сидящей от Царя по левую руку, стерлядь в желе, и я даже отсюда чую запах лавра. Дорвались горе-умельцы до специй Цареградских, вот и борщат. Желе я бы сделал полегче, даже на глаз видно, что жирновато. А вот пирог, классический, с мясом, луком да капусткой. Вот на румяной, очень правильной корочке, темные мелкие пятнышки, и я вижу по ним, что перца в пирог ухнули до неприличия много. Болезнь богатых столов этих времен — специй бухают с избытком, чисто ради понтов. Вот она, деформация профессиональная — чешутся руки, хочется все это непотребство исправить!

Приветствие и тосты Государя были такими, словно пустота за главным столом на том месте, которое раньше занимал старший Шуйский, не притягивает беспокойные взгляды. Царь говорил так, словно совсем ничего не случилось, и это было для собравшихся страшнее всего: вот так, за пару часиков, из самого бытия вычеркнут так, словно и не было тебя никогда.

На меня Государь старался не смотреть — вредный он, Грек, аж через дверь орал, мешал Царю отыгрывать хорошего и ни о чем не ведающего. Хрен там — простое молчание монарха порой действеннее оформленных по всем правилам Высочайших указов. Не простил Иван Васильевич Шуйским обид давних, просто отогнал подальше до времени. И я, будь оно не ладно, отчасти признаю разумность его действий. Лучшего момента, чем сейчас, может уже и не представиться — пока на Руси царит эйфория от эпичной победы, пока войска и народ с лояльной частью элит готовы за Царем хоть в Ад идти, можно позволить себе очень многое с приемлемыми последствиями. Кто рыпнется теперь? Только совсем умалишенный, а таких в главах знатных родов не водится.

Глинские, как и остальные, делали вид, что все нормально, но старались держаться поближе друг к дружке, как бы показывая уверенность и сплоченность рядов. Трубецкие сидели прямо, почти неподвижно, кушали мало, но часто смотрели на Государя чуть ли не с открытыми ртами. Как ученики, боящиеся навлечь на себя недовольство учителя.

Страх. Липкий, тягучий, пахнущий холодным потом и заставляющий почаще выливать в глотки содержимое кубков. Страх, который заставлял держать ушки на макушке и осторожно озираться, пытаясь вычислить обновленные расклады при Дворе и свое потенциальное в нем место. Лишь бы не превратиться в пустые стулья как Шуйские!

Рожа Ричарда Ченслера мне неожиданно понравилась. Будучи чужаком, страха он не испытывал, но разборка незамеченной не осталась — бывалый моряк понимал, какая нынче погода при дворе, и явно получал от этого удовольствие.

Первая перемена блюд прошла неплохо, но мёд — двух видов, пряный-коричный и обыкновенный — подали рановато, особенно первый вид: забивает вкусовые рецепторы и мешает наслаждаться блюдами. Жаркое из телятины мне понравилось, но соус слишком густой — полагаю, из-за отсутствия поляка-повара. Кстати…

— А че с поваром-то польским? — спросил я сидящего рядом Данилу.

По должности сидит.

— С кем? — не понял он.

— Спроси, пожалуйста, Никиту, и тебе бы повязку сменить, — кивнул на парочку кровавых пятен на столе.

— Далась тебе моя рука, — поморщился от ненужного на его далекий от понимания медицины взгляд совета, но сидящего неподалеку Никиту все же спросил и передал мне ответ. — В яме сидит.

Надо бы достать бедолагу, а то вон как муки в соус бахнули, он же за ложкой что клейстер тянется!

Сладкое подали уместно, в нужный момент, когда Государь с Государыней все аккуратненько, по небольшому кусочку, перепробовали, а гости нормально пожрали горячего с закусками и салатами. Пастила, орешки в меду, сушеные фрукты. Однообразно — здесь бы кислинкой сдобрить, клюквой например, или хотя бы яблочками.

Три четверти зала к этому моменту изволили нажраться, но даже это не особо поколебало ту еще атмосферу: стоило кому-то неосторожно гоготнуть громче тихонько тренькающих на лютнях в дальнем уголке музыкантов или хотя бы шумно опрокинуть бокал неосторожным движением руки, как он тут же вжимал голову в плечи и начинал озираться.