— Тоже верно. Ну?
— Гвозди пальцем гну! — громко сказал я, выходя из засады.
Неизвестный крутанулся как пружинах. Реакция нормальная, ничего не скажешь.
В полумгле я хорошо различал его лицо. Ну, лицо как лицо, ничего особенного. Только выражение…
На этом лице мгновенно сменилось несколько выражений. Узнавание — изумление — страх и ненависть.
— Старший лейтенант? — как бы само собой слетело с его губ. — Соколов⁈
Глава 9
— Уже майор, — уточнил я, на ходу соображая, что говорить дальше. Голова, казалось, трещала от мыслей. Лихорадочно копошась в памяти настоящего Соколова, я подошел ближе.
— Ну, — сказал дружелюбно, — будем знакомиться заново? А ты, никак, моего человека, — кивок в сторону сержанта, — завалить хотел? Нехорошо! Придется воспитывать.
Говоря так, я и стремительно думал о прошлом знакомстве, и прикидывал, как вести роль. В какие точки бить, чтобы этот тип поверил мне.
Но самое главное, что мне все-таки удалось найти нужную информацию в памяти Соколова.
Этого типа Соколов видел в сентябре сорок третьего года, на Центральном фронте. В районе города Рыльска. Четыре человека были задержаны как дезертиры, в том числе и этот. Все — рядовые, прибывшие из запаса. Реальность Центрального фронта настолько испугала и потрясла их, что они решили драпануть. А в итоге все предстали перед грозным ликом СМЕРШа.
Троих прочих я вспомнил смутно. Серые, унылые, безликие. А у этого в глазах лихость, наглость и отчаянность. И рванул с передовой он не по трусости, а по какой-то другой причине.
Тогда в моей власти было повернуть протокол в разные стороны. Либо расстрел перед строем, либо штрафная рота. Я не господь Бог, брать на себя его задачи не хотел. Отправил в штрафную — может, честно искупит вину.
Оказалось, что выжил. Вновь свела нас судьба.
— Да ты не трясись, — сказал я миролюбиво. — Подумай. Только быстро. Прикинь: кто я? Зачем я здесь? Ну?
Судорога отчаянной мысли дернула рот, носогубные складки.
Так! Кажется, я ввожу его в самое то русло. Теперь…
А теперь вдруг все полетело кувырком.
Жеребков, до сих пор стоявший столбом, вдруг ожил. Что у него щелкнуло в башке — не знаю. Должно быть, все пережитое, собравшись в горючую смесь, внезапно взорвалось.
— А! — мстительно вскричал он. — Товарищ майор, держите его, гада! Вот гад! Держи!
При этом он с места не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только орал, как репродуктор. Видно, и вправду, от всего случившегося малость повредился.
Но и у бандита мозги раскалились от бешеной работы. И этот вопль сработал как выплеск ледяной воды на пылающую поверхность.
Рожа бандита злобно перекосилась. В правой руке блеснул нож.
— Брось нож! Руки за голову! — отскочив, я выхватил пистолет.
Кляня дурака, поломавшего всю игру, я теперь думал лишь о том, как взять врага живым. С дурного дела хоть копейку, так сказать.
Противник особо не рыпался, не зная, что делать.
Потом вдруг метнулся прочь, стремясь сбежать в совсем темный угол парка, подальше от фонаря. Я бросился вдогонку:
— Стой!
Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.
Выстрел!
Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.
Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.
Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.
Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.
Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.
— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.
Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.
— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…
— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?
Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.
Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.
Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:
— … дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.
— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?
— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.
Полковник насупился:
— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?
Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…
И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой:
— Да уж. Очень шатко все.
Подполковник пожал плечами:
— Как один из вариантов. У нас ведь есть еще эти двое заготовителей… Как там они, Соколов?
— Ступин и Величкин.
— Точно, да. Устанавливаем их.
Полковник кисло поморщился:
— Еще не факт. Они могут быть банальными грабителями. И все! Кстати, этого Фильченкова установили?
— Да. Соколов… — тут Покровский бросил беглый взгляд на меня, — прав оказался. — Бывший командир взвода связи. Будучи на территории Германии, в составе оккупационных войск, подозревался в мародерстве и перепродаже награбленного. Снюхался с англичанами. Международная банда, можно сказать!
— Хм! — Лагунов качнул головой. — Рисковый парень был. И как же выкрутился при таких подозрениях?
— А подозрения подозрениями и остались. Насколько я понял, доказать ничего нельзя было, и Фильченкова этого просто уволили от греха подальше. Нашли предлог и демобилизовали. А он здесь, видите, как… Не унялся.
— Ну, теперь могила исправила, — полковник ухмыльнулся. — Что Кудрявцев?
— Тех двоих устанавливает. Должен сегодня быть с докладом.
— Так. Выяснили, кто языком трепал?
— Прямых доказательств нет, но по косвенным — есть такой старшина Боровков.
— Охрана изолятора?
— Да. Хороший, говорят, служивый, никаких нареканий. Но вот выпил лишнего, распустил язык. Ничего, я с ним поработаю.
Полковник подумал, покрутил в руках карандаш, постучал его донцем по столу.
— Ну, давай, — разрешил он.
Но я особой уверенности в его голосе не услышал.
Когда мы вышли от начальника, подполковник распорядился:
— Идем ко мне, я хочу, чтобы ты присутствовал.
— Вы этого Боровкова вызвали?
— Да. А вон он уже, у кабинета топчется.
Я увидел долговязую прямую фигуру — выправка у старшины была безупречная. Настоящая военная косточка. Завидев нас, он вытянулся еще сильнее:
— Товарищ подполковник! Старшина Боровков по вашему приказанию…
— Вольно, — скомандовал Покровский. — Заходи. Вы тоже, товарищ майор.
Ко мне он обратился несравненно мягче, нежели к старшине. Я мысленно усмехнулся: психология!
Дылда Боровков заметно нервничал. Вызов к столь высокому начальству не сулил ничего хорошего. А что предстояло плохого, он еще не знал.
